Я осталась одна. Впервые в жизни Урии не было рядом. Окружавшее меня пепелище было безмолвно и окончательно. Те, кто напали на нас, хотели нас уничтожить. Я рухнула на землю. Потом поднялась на ноги. Пошатываясь, я брела меж руин. Запах гари заполнял меня. Тело точно оцепенело. Я делала шаг, а затем другой, поражаясь тому, что еще способна устоять на ногах. Правой, левой: казалось, ноги существуют как бы отдельно от меня.
Я собрала то немногое, что осталось, и отнесла в пещеру. Прикрыв вход ветками и листвой, я решила не зажигать огня, чтобы не привлекать внимания. В пещере я нашла все то, что стремился уберечь отец: кожаные баулы с его записями, деньгами, хирургическими инструментами, травами. В одном из холщовых мешков лежали хлеб и миндаль. В углу я обнаружила сосуды с пресной водой и вином. Я даже нашла своих соломенных кукол.
Тогда я поняла, что все это он приготовил для меня.
Мне стало невыносимо больно.
Я устроила себе лежанку из вещей отца и свернулась калачиком, приготовившись ждать, высматривая его в темноте.
Не знаю, почтенные доктора, сколько я пробыла в той пещере.
Жар то поднимался, то отпускал. Я была охвачена видениями и терзаниями. Я проваливалась в бред, не находя покоя. Затем я нашла в себе силы отползти туда, где отец спрятал травы. Мне удалось приготовить снадобье из капустного листа. Урия нередко повторял, что капустный сок с солью, маслом и зирой помогает отогнать видения и вернуть ясность ума. Потом я смешала руту и мяту: жар отступил, и ко мне вернулись силы. Наконец, я ободрала стебель шандры и приготовила, смешав с огуречной травой. Благодаря этому мне удалось восстановиться и воспрянуть духом.
Когда, наконец, я нашла в себе силы взглянуть на свое отражение в воде, я увидела другого человека. Длинные волосы пылали ярко-медным цветом, точно раскаленные. В глазах сквозь слезы сверкала ярость. Грудь высоко вздымалась, а подмышечные впадины покрылись мелким пушком.
А по ногам обильно и избавительно лились первые струи крови.
Я принялась разыскивать отца. Утром я пряталась в пещере, чтобы меня не нашли. Но как только спускалась тьма, я покидала пещеру и оказывалась по ту сторону городских стен. Ночь умеет хранить секреты, как говорил Йосеф.
Катания медленно восстанавливалась после мора. С тех пор как началась эпидемия, прошло несколько месяцев. Город наводнили многочисленные рабы, потерявшие хозяев, проститутки, нищие. Все они двигались к замку Урсино, вокруг которого расположились повозки всевозможных странствующих врачевателей, зубодеров, предсказателей, фигляров, извлекателей грыж, камней, избавителей от катаракты. Больные и калеки пестрели единым плотным ковром, проклиная кто дьявола, кто Бога. Одни вопили, что на них лежит сглаз, другие — что им улыбнулась фортуна. Кто-то передвигался на тележке, кто-то — на костылях. Кого-то несли на носилках и укладывали вдоль стен.
Затеряться в этой толпе не составляло труда. Я собирала волосы и прятала под капюшон, заворачивалась в плащ. Я могла быть кем угодно.
Так я искала его несколько дней. Иногда мне казалось, что я различаю его силуэт. В другой раз мне чудился его профиль. Однажды я увязалась за каким-то мужчиной лишь потому, что мне показалось, будто я узнала бороду отца.
Я никого не расспрашивала, чтобы не вызвать подозрений, но была начеку, держала ухо востро, улавливала любые слухи.
Но никто не говорил об Урии, никто не помнил о нем и не интересовался его судьбой.
Казалось, что он никогда не существовал.
Первая женщина, что пришла ко мне в пещеру, должна была выйти замуж за сына раввина. Она уже получила шидух — приглашение на знакомство перед свадьбой. Приданое было оговорено. Установлено, какой моар нужно будет заплатить в случае развода. До ирусин — посвящения в жены — оставалось недолго.
Я услышала, как кто-то скребет ветвями, закрывавшими вход в пещеру. Сначала я подумала, что это раненый зверь. Но увидела перед собою испуганную и очень красивую девушку, чье лицо было украшено узорами, нарисованными хной. Она была из благородной семьи. Эти руки никогда не знали труда. На коже не было ни единой царапины. В ее сияющих волосах виднелись жемчужины, а легкие сандалии были украшены тонкой вышивкой.
Впервые с тех пор, как я потеряла отца, я разговаривала с человеком и потому предупредительного воскликнула: «Не смей сюда заходить!»
Спускалась ночь.
С недавнего времени я зажигала небольшой фитилек в плошке с маслом, чтобы читать записи отца. По странице в день. Я разбирала его бумаги до тех пор, пока фитиль не начинал коптить. Пока он не гас. Пока не наступала тьма. Слова плясали в свете фитиля и строки возвращали мне отца. Закованного, посланного на смерть.
Не этот ли слабый огонек привлек женщину? Неужто столь малого оказалось достаточно, чтобы мир живых обнаружил себя?
Меня он, мир живых, больше не интересовал. Поначалу я думала было присоединиться к нему, но то был лишь самообман. Чтобы жить, кто-то должен к тебе обращаться, кто-то должен повторять тебе: «Не бойся».
У меня такого человека больше не было.
