Они приходили, одни или с сестрами, с родственницами, с кормилицами. Все они были похожи: отчаявшиеся, сломленные и прекрасные.
Чтобы провести сшивание плевы, нужна твердая рука и в то же время большая аккуратность. Когда я будила женщин и говорила, что все прошло хорошо, я чувствовала себя опустошенной и подавленной, одиночество растекалось по моим венам.
Имя мое передавалось из уст в уста, его шептали, произносили лишь намеком, говорили по секрету, от женщины к женщине. Все знали, что, если мужчина, будь то жених, муж или священник узнает о том, чем я занимаюсь, меня ждет костер.
Когда я не работала, я читала записи Урии. Но я так и не открыла второй сундук, в котором, как сказал отец, он спрятал мое прошлое и с познанием которого велел не торопиться. И ждать, когда придет время.
Но я даже не знала, чего именно ждать.
Шли годы. Я так ничего и не разузнала об отце. Вся моя жизнь протекала в пещере. Внутри я обустроила себе дом, снаружи умело маскировала вход растительностью. Я просыпалась на рассвете, кланялась солнцу, как учил меня отец, мылась в морских волнах. Питалась корнями и пшенной лепешкой или поджидала отлива, когда крабы выходили на сушу и их можно было наловить и приготовить на огне. Мне нравилось лежать неподвижно, в лучах солнца, чувствуя, как от мыслей сдавливает лоб. Море накатывало и разливалось, украшая меня светящимися сполохами, точно платьем. Как прекрасно было дремать, не зная ни времени, ни ожидания, ни смерти. Как легок был этот морок, сотканный теплом, на этой безлюдной земле.
Но потом во мне снова пробуждался страх. А если кто-то меня увидел? А если на меня нападут? И я снова укрывалась в пещере, пряталась среди мешков с плодами рожкового дерева. И хоть меня никто не искал, я продолжала скрываться.
Я чувствовала себя загнанной не только из-за опасности. Меня преследовали вопросы, на которые не было ответов. Меня пожирала жажда правды. Кто я? Я не могла стать врачом, ибо никакие законы — ни израилевы, ни прочие — не дозволили бы женщине считаться врачом. Не была я и повитухой. Не была ни невестой, ни матерью, ни дочерью. Я была местной и в то же время чужой. У меня было имя, но его было некому произнести.
Быть может, я была одним из тех незримых пророков, кто — подобно Иеремии — возвещал о том, что на всех нас кровь младенцев?
Нет, я была просто женщиной. Невиданной тварью, кем-то вроде драконов и единорогов.
Шабе́ явилась на рассвете Пурима, дня очищения. В ее волосы были вплетены виноградные лозы. На ней было зеленое одеяние, которое она украсила ракушками. Хрупкое, вертлявое тело, раскачивающееся туда-сюда. Если бы не едва наметившаяся грудь, ее легко можно было принять за ребенка, потерявшегося в своих фантазиях. Или за неземной дух, не ведавший мирской жизни. Когда-то ее волосы были цвета каштана, но она выкрасила их соком тутовника, и теперь они отливали темно-лиловым оттенком, какого не встречалось у девушек ее возраста.
Глаза же ее были то цвета земли, то цвета неба. Они все время менялись, как это бывает с погодой. Таким же был и ее рот, застывший в небывалом удивлении, потому что Шабе не знала скуки, она появилась на свет, чтобы забыть о всяком зле.
О том, что ее изнасиловал один из двоюродных братьев, она даже не знала, ибо с шести лет жила среди призраков и химер. По словам матери, Шабе вдруг охватила горячка, необъяснимая и непонятная, от которой она словно потеряла рассудок. Когда же жар отступил, девочка потеряла память, стала говорить с мертвыми и могла развеивать чужие страхи.
Она и сама не знала, как это получалось. Одно лишь ее присутствие отгоняло любые кошмары. Словно Шабе излечивала всех, правда, сама не ведая, в чем была ее сила.
Ко мне ее привели не для того, чтобы восстановить ее девственность. Шабе не предстоит стать чьей-то женою, объяснила ее мать, но если бы вы могли ее излечить, госпожа Вирдимура… Если бы вы могли вернуть ей разум… Я знаю, что вы пророчица, что вы врачевательница, что вы святая.
«Нет, я не святая, — ответила я, а Шабе тем временем следила за полетом чаек и пела песню облакам. — Ваша дочь разумнее многих. Когда-то человек по имени Йосеф объяснил мне, что безумцев невозможно излечить, они водят дружбу с Господом. Все, что можно сделать, — улыбаться им».
Женщина злобно посмотрела на меня. В негодовании она повернулась, чтобы уйти. Слова о том, что безумцы водят дружбу с Господом, показались ей оскорбительными. И то, что я не приняла близко к сердцу ее беду, показалось ей непомерной гордыней. Разве мне не известно, кто она? Из какой семьи? К тому же она была вдовой и вновь собиралась выйти замуж, а новый супруг даже слышать не хотел о такой падчерице.
Положив у моих ног мешок, набитый одеждой, она удалилась, не попрощавшись. Быстрым шагом двинулась прочь, сняв обувь, чтобы перебраться через каналы, и ни разу, ни разу не оглянулась.
Брошенная, Шабе так и стояла у входа в пещеру, продолжая петь. Она обмазывала свое одеяние фекалиями, и, улыбаясь, твердила: «Не бойся!»
