Сложно сказать, сколько ей было лет. Время для нее как будто застыло, остановилось, она существовала в собственном мире, отрезанном от привычного остальным.
И все же Шабе никогда не грустила. Она и не поняла, что мать ее бросила. Ей были неведомы разочарование, злоба и ненависть. Она никогда их не знала, а может, тут же забывала о них. Для нее существовало лишь настоящее.
Каждый день начинался для нее так, словно до него ничего и не было. Каждое утро порождало в ней радость и удивление: она удивлялась морю, омывающему ее тело, собственной моче, стекающей по ногам.
Она жила так, словно была первой женщиной на этой земле, а может, последней. С глубоким чувством Бога. Со страстью. В тревоге от непостижимости истины.
Первым делом она взяла вещи, которые оставила ей мать, и сшила их в единое целое. Парчовые туники, плащи из восточных шелков, льна, конопляной ткани… Среди прочего было и хлопковое платье, недавно прибывшее из порта Тира или Акры, на ощупь напоминавшее шерстяное, но гораздо легче и мягче. Наконец, когда работа была сделана и вся одежда сшита воедино, Шабе растянула огромный лоскутный ковер поверх канала и побежала по ткани, кружась в танце. Ей казалось, что, сшив рукава, несколько человек превратились в единое существо, вобравшее в себя остальных.
«Одно громадное тело связало все тела», — говорила она. Когда я спрашивала, что это значит, она отвечала: «Это соединившиеся люди, что ищут и находят друг друга».
Затем она гладила мне виски, уши, глаза и говорила: «Ялдати, доченька моя». Она следила, чтобы я ела. Чтобы я ходила чистой. Она разглядывала мои ладони и растирала их молоком. Расчесывала мои волосы и заливалась громким, бурным смехом, потому что они были рыжего цвета. Цвета огня, цвета граната, цвета коралла, как она говорила. Цвета всех цветов, цвета, который притягивает любовь.
Может, она думала, что я ее младшая сестренка, за которой надо приглядывать. Или ее питомец. Иногда она принималась разыскивать у меня хвост и, когда убеждалась, что под платьем его нет, нежно утешала меня, приговаривая: «Бедная зверушка…»
Шабе была чиста. Она была благословенна. Она меняла вокруг себя все без всяких перемен. Она была первооткрывателем без открытий. Она была ровно такой, как рассказывал Йосеф. Близкой к Богу.
Я сразу поняла, что она могла бы мне помочь.
Шабе умела разгонять страхи, она говорила, что достаточно просто верить в олам аба, в грядущий рай на земле. В бесстрастные, раненые звезды. В осторожных зверей. Страх не терпит веры, а Шабе верила во все подряд. В ласточку, что стерегла зерно. В надежность паутины, что удерживала воздух. В паука, что ткал ее. В мир, где порхали бабочки, умевшие разоружать злодеев и душегубов.
Она, как никто другой, вселяла мужество.
Я стала привлекать ее к своим хирургическим манипуляциям. Именно она, еще прежде чем я давала болеутоляющее, успокаивала пациенток. Одно лишь ее присутствие дарило им ощущение покоя, помогало телу расслабиться, размягчало ткани и предотвращало обильные кровотечения. С ней женщины дышали спокойно и ровно, в гармонии с ветром. Их сердца бились в ритме моря. Они воссоединялись с творением, и в этом своем возвращении их мышцы расслаблялись, душа высвобождалась, мысль текла, точно горный поток, радостно, неостановимо.
Тело принимало то, что с ним делали.
А еще я поняла, что и сама понемногу высвобождалась. С тех пор как Шабе поселилась у меня, я стала снова заходить в дом.
Я вынесла горелые доски, восстановила лабораторию, отмыла поломанные полки, вычистила выпотрошенную мебель, отскоблила гарь с почерневших полов. День за днем комнаты оживали, поднимались стены, росла крыша. Шабе умела делать какой-то раствор, который затвердевал на солнце. Из него она лепила невиданных зверей всевозможных форм, непредсказуемо скрещенных, породнившихся друг с другом. Ужей с птичьими головами, котов с рыбьими хвостами, собак с совиными глазами. Благодаря этому раствору дом восстал из песка как новенький.
Никогда еще он не был так красив.
Вокруг дома мы стали выращивать цветы, лекарственные травы и водоросли. Мы посадили миндаль, ведь он цветет раньше всех, а плоды его созревают позже других. Позади дома мы устроили огород, где растили капусту, разные клубни и морковь. Наконец мы распрощались с пещерой.
Стоял 1322 год, почтенные доктора.
Мне было лет двадцать.
В 1322 году в Катании закрыли все христианские церкви.
Случилось так, что сицилийский парламент в нарушение договора, заключенного по Кальтабеллотскому миру, утвердил Его Королевское Величество Федериго II королем Сицилии и признал его сына Педро наследником престола. Это стало причиной жестокой войны между анжуйцами и арагонцами за владение Сицилией, так что весь остров утонул в крови. Повсюду слышались призывы: «Прочь, чертовы французы, вон, анжуйцы, чужеземные захватчики. Долой правителей, которые душат нас налогами. Да здравствует король Федериго и его первенец!»
Папе Иоанну XXII это не понравилось; разгневавшись, он наложил на Сицилию интердикт, тем самым запретив вершить на острове все церковные действия.
