В Катании не было совсем ничего. Рынок опустел. Немногие оставшиеся торговцы выкладывали на прилавки тощие мешки с зерном или сахарным тростником. Лишь самые везучие умудрялись завозить из Магриба финики. Сухофрукты и орехи из княжества Салерно. Специи из Александрии Египетской и Сирии.
Крестьяне хлынули в города. За ними оставалась голая, высушенная земля, не дававшая плодов. Они выстраивались в длинные очереди. При себе они имели лишь узел-другой с пожитками. Малолетние дети висели на груди. Рядом плелись хромые мулы.
Все двигались молча, говорить было тяжко. Они шли отупелой, отстраненной походкой. Отстраненной от времени и — на какое-то время — от смерти.
Днем они стояли вдоль дорог и просили милостыню. По ночам воровали и расхищали что могли. Движимые тысячелетним неутолимым голодом, унаследованным от предков. Он терзал их внутренности. Говорил о приближающейся агонии.
Оголодавшие стали умирать. Они умирали у городских стен. На дорогах. Их тела мешались под ногами жителей Катании, вышедших на крестный ход, а из джудекки доносились песнопения псалмов справедливейшему Судии.
Всюду раздавались молитвы о даровании милости. Евреи просили, чтобы с неба упала манна, как случилось во времена Исхода из Египта. Христиане же взывали к святой мученице Агате, защитнице города, дабы вызрело зерно на полях. Епископ даже распорядился, чтобы с саркофага мученицы сняли праздничное покрывало, что в 252 году уже спасло город от извержения вулкана.
Но ярость все же победила. Крестьяне сбивались в банды. В городе началась резня, всюду устраивались засады. Каждый день где-то случался налет.
Наконец, они добрались до моря и до сайи.
Мы только что окончили маарив, стояла глубокая ночь, почтенные доктора.
Первым их услышал Паскуале. Он привык спать вполуха. Слишком много лет он засыпал под открытым небом, прислушиваясь к малейшему шороху, вздрагивая от малейшего движения воздуха.
«Надо бежать, у нас мало времени», — прошептал он, и я не сразу поняла, о чем он говорит. Но бросилась за ним, следуя его указаниям, помогла ему поднять больных и укрыть их в пещере.
И хотя я еще не осознавала, что нам грозит, я подсаживала ему на плечи детей, рожениц, стариков.
Потом настал черед припасов. Мы перетащили в пещеру последние мешки зерна, сушеную рыбу, миндаль, сухие фрукты. Старались собрать все, что только можно. Покрывала, жаровни, сосуды с водой.
Наконец, мы прикрыли вход в пещеру ветвями и замолкли.
Мы ждали.
Гул становился все громче. Кем они были? Издалека слышались крики, проклятия, лязг металла. Казалось, одичавшая, затравленная, привыкшая к тьме толпа несется разом к единственному просвету. Они говорили на всех языках. На арабском, сицилийском, испанском. Они шли со стороны города. Злые, безумные, готовые растерзать нас.
Они искали пищу. Но не с той целью, чтобы поесть. Они хотели обладать ею, загасить ею свои страхи, свою неуверенность в будущем. Получить доказательство, что они живы. Утолить голод. В их желании насытиться было что-то совсем первобытное, куда более важное, чем просто голод. Жажда власти. Крови. Счастья. Казалось, что для них это единственный способ почувствовать, что они существуют.
Мы слышали, как они бросились в огород. Как ворвались в кухню. Как опустошали кувшины. Как срывали фрукты с веток деревьев.
Они пожирали все: хлеб, книги, снадобья, лекарственные травы. Поглощали слабительные, средства от кашля, ножки столов, лекарства от меланхолии.
Вечером они орали песни, кутили, изрыгали пьяные бессвязные фразы. До нас доносились мужские голоса, говорящие на самых разных языках, в них слышалось возбуждение, отчаяние, грубость. То и дело кто-нибудь выкрикивал грязные слова. Другие бесстыдно подхватывали и громко смеялись.
Мы дрожали от страха, крепко обнявшись. В пещере стояла полная тишина, мы боялись выдать себя.
Они ушли спустя три дня, лишь когда уже ничего не осталось, когда они поглотили все, что попалось под руку.
Только тогда мы поняли, что с нами нет Шабе.
А дикая стая, подобно саранче, прокатившейся по Египту, устремилась в новую пустыню.
Мы нашли ее в кухне, свернувшуюся под квашней, она напевала псалом об умирающих.
Повсюду были разбросаны порванные занавески, валялись перевернутые кровати, вырванные с корнем доски.
Вот уже в третий раз мой дом был разрушен. В третий раз мне довелось познать, сколь хрупок наш жизненный путь.
Но меня это не беспокоило. Я уже привыкла к непредвиденным поворотам, к смене эпох. Я знала, что Господь является только тем, кто не единожды имел дело со смертью.
Я оглянулась на Паскуале. Он молча стоял и смотрел на то, что осталось от дома. Он тоже привык к тому, что в жизни неизбежны потери.
Не говоря ни слова, он склонился над Шабе. Ровно уложил ее на пол. Прощупал, проверяя, не ранена ли она.
Он сразу понял, что ее брали силой.
Шабе не дрожала, не задавала вопросов, не плакала. Она говорила, что все вокруг наполнилось призраками и мертвые священники допрашивали ее на Страшном суде.
Что ее изнасиловали, почтенные доктора, она не поняла и на этот раз.
