Иногда Шабе носила Авраама в христианские церкви, ведь это было единственное место, где она могла видеть изображение матери с младенцем на руках.
И правда, с тех пор как она родила, она жадно искала изображение матери с сыном. Ей хотелось их видеть.
Породив сына, она внезапно почувствовала тоску по тому, что утратила сама.
Теперь ей тоже захотелось иметь мать.
Где же ее мать? Иногда Шабе с трудом удавалось припомнить, что мать у нее когда-то была. Откуда-то издалека доносились ее слова, жесты. Несоединимые осколки. Чье-то лицо, казавшееся знакомым. И в ней зародилось отчаянное желание найти свою мать, где бы она ни пряталась.
Поэтому Шабе входила в церковь тихо. Молча кивала херувимам, распахнувшим покрытые глазами крылья и благодушным золоченым иконам, источающим грусть неискупленного греха.
Сильный запах сотни увядающих роз опьянял. Убранство священника струилось золотом, лазурью и смолью. Христос Вседержитель смотрел на нее с благословением, взирая на человечество пронзающим взглядом обманутого влюбленного. А за ним… Святой Иоанн Креститель с козьей шкурой на оголенных плечах. Длинный ряд деревянных глаз, ушей, колен, грудей: дары для Богоматери за свершенное чудо от женщин, которым удалось не сгинуть в пучине[11].
Матери, исполнившие обеты, приносили к ногам Девы Марии крошечные башмачки чудом выжившего малыша, хирургические инструменты как доказательство благополучной операции, прядки волос, состриженные ногти, родильные рубахи.
Шабе стояла как завороженная и лишь сильнее прижимала к себе Авраама, глядя на него оцепеневшим взглядом.
Все эти мадонны были невесомы, они летали в облаках и улыбались, прижимая руку к самому сердцу. Они казались ей матерями всех живых.
И она поверила, что они могли бы стать матерями и для нее.
Но походы Шабе в христианскую церковь не прошли даром. По Катании поползли слухи. Жители злословили. Что делает еврейка в доме Господнем? У ее ребенка нет отца. Она что, не видит, как смотрят на нее люди? Или она не знает, что за каждым ее движением пристально следят? Как она кланяется Господу матерей при входе. Как трижды преклоняет колени в нефах при виде ангелов. Как откровенно, бесстыдно целует икону, изображающую святого младенца, прямо в алтаре.
Христианские священники перешептывались и не знали, что думать. Или неведомо этой Шабе, что сын Господень, именем Иисус Христос, погиб на деревянном кресте от руки иудеев? Или не знала она, что в стенах Святой Матери Церкви вершилась жертва и хлеб обращался в тело Господне?
И ее остановили. Иерей закрыл перед нею вход. Встав у главной двери, он стал расспрашивать ее, кто она, откуда и кто отец ее сына. Чей это ребенок?
Но Шабе молчала, а взгляд ее терялся где-то в неведомом. Она никогда не умела отвечать на такие вопросы. Она просто улыбнулась, отстранила священника и вошла в церковь, как входила каждое утро. Она преклонила колени перед изображением Богоматери и приветствовала ее, как и всегда: Бокер тов, доброго утра, мать.
Священник потерял дар речи.
Все было куда серьезнее, чем он предполагал.
Вне всяких сомнений, женщина по имени Шабе осквернила храм и была опасна. Вполне вероятно, что событие, случившиеся в 1294 году в Берне, могло повториться. Тогда некий Рудольф был убит евреями. Вполне вероятно, что эта еврейка хотела отравить святую воду, посыпать отравой амикт, стихарь, литургические чаши. Было ясно, что эту Шабе подослали евреи, чтобы шпионить за христианами. Она лишь притворялась слабоумной. Вне сомнений, она вела себя так, чтобы выкрутиться, если вдруг ее схватят с поличным. Она планировала злое дело, а может, даже убийство.
К тому же разве не жила эта Шабе в доме Де Медико, где принимали даже больных проказой? Не видели ли ее с теми самыми женщинами, которые занимались невесть чем, среди которых слыла врачом дочь Урии?
Стало быть, эта Шабе вполне могла знать опасные травы, навести порчу или даже убить. Ей ничего не стоило смешать плаценту овцы, слизь улитки и лебединый жир.
Но Шабе ничего не замечала, почтенные доктора.
Ни косых взглядов. Ни жестов от сглаза. Ни того, что люди твердили за ее спиной магические формулы, помогающие от семи демонов.
Она просто искала мать. И наконец нашла.
Ей было совершенно не важно, что ее мать жила на картине. Она не замечала, что эта картина стоит в алтаре христианской церкви. Ее никогда не волновали религиозные различия. Она не видела бастионов, воздвигнутых между людьми. Она не осторожничала. Она была лишена благоразумия. Она всегда тосковала по тем, кого не было рядом, кто уходил вдаль, кто звался чужаком. И грустила по невозвратному. По стайкам стрижей, по ласточкам, по ястребу.
Вот почему ей так нравилась эта мать. Всем своим видом она выражала сострадание и скорбь, она тосковала по сыну. На ее лице отражалась боль невозвратной утраты. Ее смелые и усталые глаза смотрели в одну точку. Шабе видела, как она выступает из рамы. Слышала, как та говорила: «Ради тебя я отдала бы все, что мне отпущено».
И если бы Шабе могла вырвать эту картину из стены и отнести к себе, она бы это сделала.
