Как всегда, ее единственной защитой было забвение.
Прошло несколько месяцев. Мы снова отстроили дом. Паскуале много работал. Он обновил комнаты, крышу. Смог восстановить деревья и огород. Посадил цветы, цикорий, дыни. Починил резервуары, поправил солнечные зеркала, убрался в лаборатории.
Восстанавливая дом, он устроил потайную комнату под землей, где можно было хранить пищу и записи. Он покрыл ее ложным полом, чтобы прикрыть вход. Обновил и пещеру, теперь она стала большой и удобной, как настоящий дом, и при этом была отлично скрыта от посторонних глаз растительностью.
Вокруг дома он возвел стены. Широкие бастионы с бойницами, чтобы защищаться, обустроил галереи, чтобы видеть врага издалека, и сторожевые вышки, как в настоящей крепости.
Впервые мы как-то обозначили свои границы, и теперь казалось, что пространство вокруг словно сжалось. Наверху, где кончалась стена, Паскуале разместил колючие ветки сухой ежевики, битые стекла и острое железо.
Постепенно жизнь потекла своим чередом. Мы снова стали по очереди дежурить у ложа больных. Посвящали много времени чтению и науке. Восстановили оросительные каналы, что вели к саду и огороду, стали сажать померанцы и апельсины, из которых потом делали цукаты и ликеры.
Ко всему прочему Паскуале решил обустроить новую лабораторию, где поместил травник. Он высушивал растения, клал под пресс, описывал лекарственные свойства, заносил в каталог. Он обучил этому и наших учениц: показал, как пишется название каждого растения на латыни; объяснил, к какому семейству и роду они относятся; и рассказал, где они были собраны. Так он составил больше сотни томов, устроенных строго по алфавиту, и в конце каждого был указатель.
Чрево Шабе потихоньку росло и покрывалось голубыми венами. Оно было подобно растению, что тянется к солнцу после того, как его жестоко обломали.
Случившееся ее не удивило. Быть беременной казалось ей столь же естественным, как дышать.
«Есть на свете и дети, и матери», — пела она.
Она была счастлива, что в ней без ее собственного ведома зародилось это неприкаянное создание, почтенные доктора. Она не знала, каким образом ребенок очутился в ее чреве, но прекрасно понимала, когда он смеялся, зевал, спал. «Этот сын неизвестных отцов, — говорила она, — вечно щиплется и крутится».
Она много шила. Шила пеленки для памяти, чтобы сберечь сыну воспоминания. Шила распашонки для здоровья, чтобы его обошли хворь и горячка. Шила чулочки для смелости, чтобы у него нашлись силы противостоять любым невзгодам.
По утрам мы находили ее на берегу, она собирала ракушки для погремушек. По вечерам она благодарила Бога беспамятных за то, что он ее не забыл.
Преклонив колени и оперевшись руками на разросшийся живот, она повторяла: «Благословен будь, царь всех живущих, за то, что вернул мне сострадание души. Благодарю тебя пятнадцать раз подряд».
Авраам родился посреди ночи, и имя его значило «тайный цветок земли»[10]. Его завернули в белую рубаху, на лице его, как и у Шабе, читалось недоумение. Он цеплялся за ее тело согнутыми руками, его совершенно не волновало, чье семя породило его на свет.
Глаза он унаследовал от неизвестного отца, который, сам того не зная, призвал его в этот мир. Они были темными, как застывшая лава. Покрытые густыми ресницами. А вот руки его были от матери. Летящие. Вечно распахнутые.
Он не был капризным ребенком. Никогда не плакал. Не требовал внимания к себе. Взгляд его был устремлен в какую-то неведомую точку на горизонте. Он часто улыбался. Темноте, пустоте, ветру.
И при любой возможности прикладывался к материнской груди. Или посасывал пропитанную крахмалом тряпочку, которую Паскуале смачивал лимонным кремом.
Он был нашим общим сыном. Все мы смотрели за ним, делали ему деревянных птичек, волчков, шарики из белой глины.
Но Шабе никогда с ним не расставалась. Она всегда носила его с собой, привязывая платками. Растила его смеясь. Целовала его и шептала: «Хейлель бен шахар, звездочка ты моя утренняя».
В этом ребенке, что появился у нее волею случая, она любила все. Любила его пальчики. Ножки. Ручки. Она купала его в сладкой воде. И укачивала, легонько дуя ему в лицо.
Когда Шабе гуляла с ним по морскому берегу, она постоянно говорила. Рассказывала сыну все, что знала о мире, о людях, о том, что казалось ей жизнью, обманчивой, готовой причинить боль. Она нашептывала сыну судьбу, дарила обещаньями. Она будет рядом с ним на таинственном пути. Полном опасностей и обрывов. Звездных вышин и темных стремнин. Она станет ему матерью, отцом, сестрой и братом. «Дети — отдохновение от Божьих трудов, они — творцы прощения», — говорила она.
А затем осторожно укладывала Авраама в колыбельку и берегла его сон. Часами. Шабе неподвижно смотрела на малыша, точно он может исчезнуть. Словно он был не ее сыном, а случайным гостем, странником без сумы. Тем, кто не осмелится ранить, кто — даже если испытывает страх — не сумеет в этом признаться.
