– Нам всем необходимо освоиться с новыми способностями, которые мы получили, – перебил ее Сергей.
– Но зато теперь мы понимаем, чем и как можем помочь. Во-первых, никто из ученых не мыслит так, как мы, мы с вами – своего рода биокомпьютер, который работает по совершенно другим принципам. Мы получаем доступ к знанию, мы объединены в сеть, мы накладываем на знание коллективный опыт, работая в той зоне, куда самые гениальные ученые ранее забегали разве что в моменты озарения или в снах. Вы же видите, чувствуете, как формируется понимание. Понимание ли это вообще? Не является ли этот процесс прямым формированием реальности? Господи, какие же дебри! – Сергей провел ладонью по лбу, сделал большой глоток кофе и посмотрел на кружку. – Понимаю, что кофеин на меня теперь толком не действует, а привычка все равно работает.
– Нейронные связи пока еще остались, вот и работает, – пояснил Андрей.
– С вопросом формирования реальности у нас все в порядке, – перебила Юля, – вот, смотрите, – она раскрыла ладонь, на которой горел огонек, – это реальность или коллективная галлюцинация?
Сергей взял лист бумаги, оторвал полоску, поднес к ладони Юли – и она загорелась.
– Видимо, реальность, – он бросил горящий клочок бумаги на пол и растоптал.
Юля сжала ладонь в кулак, снова открыла – огонька там уже не было.
– Мне страшно, – произнесла она шепотом, – реально страшно, парни. Я чувствую все вокруг, а если фокусируюсь на своих ощущениях, чувствую еще больше. Я чувствую охранников у входа, чувствую материал стен этого павильона, чувствую вкус и запах оружейного масла их оружия, чувствую вкус пороха в патронах, я его вижу, – пока она говорила, вся группа сидела в молчании, прикрыв глаза, переживая все это вместе с ней.
– А ведь можно поджечь этот порох, мы знаем, как, – произнес Андрей.
– Знаем, – ответили все хором.
– Мы знаем, как можно все здесь разнести, знаем, как выйти, – добавил Витя.
– Но мы знаем, что не успеем, – пролепетала Маша.
– Знаем!
– Необходимо предупредить Профессора, что могут быть неожиданности, пока мы совладаем с силой, пока разберемся, можем немножко поломать тут что-нибудь.
– Они опасаются, что это будет не «немножко». Блин, они ведь даже не осознали, насколько серьезен риск. Чисто случайно можно натворить такого… Слушайте! Нам нужен полигон, где бы мы потренировались, это необходимо, – Сергей в волнении встал из-за стола. – Вот мы и определились. Мы можем помочь обработать имеющиеся данные с очень высокой скоростью. Мы можем понять, куда идет наше развитие, мы можем начать освоение наших способностей. Это мы и можем предложить. У нас ведь нет никакого желания навредить людям вокруг, мы не хотим захватить мир.
– Не хотим, – согласились все в один голос.
– Мы хотим играть, хотим фокусироваться на знании, на переживаниях, уходить в них, смотреть, как далеко это может нас завести. Мы и мир – одно и то же, нам вообще нечего завоевывать, и нет ничего, над чем бы нам хотелось получить власть.
– Совершенно ничего, – голоса зараженных звучали в унисон.
– Зовем Профессора!
– Зовем!
– Наташа, – Юля тяжело вздохнула, – я вдруг подумала о ней – и сразу нашла. Она здесь, совсем недалеко. В этой безумной скачке последних дней мы совсем про нее забыли.
– Да, я ее тоже чувствую, стоило только представить, – спохватилась Маша, – давайте ей поможем, она напичкана транквилизаторами.
– Давайте, – хором воскликнули все и закрыли глаза. Так они провели несколько минут. Затем синхронно их открыли и улыбнулись.
– Теперь все в порядке, – произнесли их рты в унисон, – скоро она будет с нами.
Франциск, держа флягу в правой руке, осторожно приблизился к женщинам, привязанным к стульям. Он нагнулся, чтобы лучше разглядеть их лица, поскольку свет от факелов был довольно тусклым. Он смотрел им в глаза, искал там знакомый блеск, который бы говорил о «пригодности» человека для применения его замечательной воды.
Для него это был очень важный момент: карьера Франциска сейчас либо взмоет резко вверх, вознося его в заоблачные выси, либо завершится, не начавшись, вместе с жизнью – принесут четвертый стул и будут разбираться уже и с ним, к всеобщей радости присутствующих за столом аристократов. Конечно, Франциск был человеком верующим, и достаточно глубоко, в те далекие времена человек неверующий автоматически выбывал из социума, зачастую физически и претерпев серьезные мучения на пути оттуда. Не верить в Бога означало практически то же, что и не жить. Но, вместе с тем, Франциск достаточно времени провел среди служителей культа, чтобы трезво смотреть на вопросы противостояния добра и зла. Поэтому он понимал, что судьба его и сама жизнь зависят сейчас от того, есть ли среди этих трех женщин хоть одна по-настоящему одержимая.
