Ударил прямо по больному. Вишневецкая до сего момента даже не осознавала, с каким чувством можно было бы воспринять подобные новости, но теперь явственно ощущала, как в кожу вонзаются уколы ревности. Разумеется, их непродолжительные занятия рано или поздно закончились бы, и она вновь вернулась бы на пары, растворяясь в безликой толпе одногруппников. Собственно, так оно и случилось. Только вот понимание, что теперь они друг другу ничем не обязаны и поводов для встреч у них кроме пар не осталось, застигло Есеню врасплох.
— Зачем тебе это? — как ни старалась она сохранять невозмутимость, против воли в словах сочился яд.
Даня в ответ пожал плечами:
— Мне не сложно. Да и чем не лишний повод побесить старикана.
Кажется, на этом все. Он допьет чай, попрощается и в следующий раз они увидятся на паре. Рухнувшая за последние полтора месяца стена начнет отстраиваться вновь, чего Есене отчаянно не хотелось. Мысль навязаться работала в неразрывном тандеме с секцией легкой атлетики, но продолжать и дальше жить в режиме повышенной нагрузки она себе не могла. Как бы старательно мать не убеждала, что ей подобное по плечу, Вишневецкая прекрасно осознавала, что подобный ритм жизни неминуемо привел бы ее к выгоранию. Будто прочитав мысли, написанные на лице, Даня внезапно поинтересовался:
— Твоя мать успокоилась?
— Да какой там, — кисло отмахнулась она, — теперь хочет, чтобы я записалась в секцию и занималась на постоянной основе. Мне ведь делать все равно нечего.
— Ну, а ты что?
— А я слегка приврала и сказала, что уже занимаюсь
Елена Владимировна любую свободную минуту дочери навязчиво старалась чем-то занять. Не учебой, так спортом. Пятое место не стало для нее откровением, но все же надежду на то, что для нее найдется место среди легкоатлетов, она лелеяла и баюкала, словно малое дитя. Прямой отказ участвовать в этом цирке и дальше абсолютно точно спровоцирует очередной выдуманный инфаркт и сильнейшие мигрени. Стоило лишь вообразить весь этот спектакль, как Есеню передернуло.
— Расскажу правду как-нибудь потом, когда ее попустит. А пока буду для вида продолжать ходить на пробежки по утрам, — она задумчиво постучала короткими ногтями по фаянсовому боку кружки.
— Что ж, тогда придется продолжить делать вид, что я тебя тренирую.
От такого заявления глоток чая застрял поперек горла. Для таких щедрых одолжений должен был существовать веский повод. Неужели и он не собирался так просто прекращать с ней общение?
— Это необязательно, — смутившись, пролепетала Есеня.
— Да все нормально. Меня пробежки не сильно напрягают.
Выходит, зря она переживала о том, как будут складываться их отношения после соревнований. Есеня ожидала неловкости, воображала, как будет нелепо подбирать слова и выдерживать долгие паузы, как будет оправдываться, отводить взгляд. Но все шло своим чередом, так, как и положено. Миронов остался Мироновым, да и она, собственно, едва ли изменилась. И даже напрашиваться не пришлось, повод нашелся будто бы сам собой.
По венам растекалось чувство спокойствия и уюта, словно бы она делила момент с хорошим другом. Зацепившись за эту мысль, Есеня, наконец, успокоилась, будто шторм внутри растворился за краем неба, оставляя после себя полный штиль. Даже дышать стало легче. Теперь на Даню она взирала с улыбкой и полегчавшим сердцем, осознавая, что колебательные движения внутри замедлились и мир вошел в состояние покоя.
— Сеня, мне плохо, — в этот момент на кухню с гавкающим кашлем ввалился затухающий, словно спичка, Паша, вычищая желудок прямиком в мусорное ведро.
С подобным в одиночку Есене сталкиваться не приходилось. Она мигом подорвалась с места, слишком громко брякая кружкой по столу. Желтоватые щеки брата выделялись на лице нездоровым, ярким румянцем.
— Ты горячий, — констатировала она, дотрагиваясь холодными пальцами до пылающего лба.
Пашку забило в ознобе, ослабевшие ручонки силились зацепиться за ее шею. Есеня ощутила, как поднимается откуда-то из перекрестья позвонков паника. Не оставалось времени даже осознать происходящее, как рядом возник Даня и серьезно спросил:
— Где еще болит?
— Дышать трудно, — со свистом просипел Паша, хватая губами воздух, — не могу.
Миронов в отличие от Сени озадаченным отнюдь не выглядел, в его взгляде ярко читалась сосредоточенность.
— Звони в скорую, — обратился он к Есене, усадив Пашу на руки.
Пока руки дерганными движениями вытаскивали из кармана телефон и отбивали номер, Миронов, набросив курточку на себя и Пашу, вышел на балкон, не говоря ни слова в оправдание. А ее будто и не посетила мысль задавать лишние вопросы, отдаваясь на волю старшего в помещении.
Есеня, запинаясь, с третьей попытки все же объяснила проблему до боли неторопливой дежурной, которой, казалось бы, глубоко насрать на то, что помощь ребенку требуется незамедлительная. Та Вишневецкой в ответ заявила что-то о занятости машин, попросила дважды продиктовать адрес и сухо заверила, что врачи приедут, как успеют.
— Уж поторопитесь, — со злостью рыкнула Есеня в трубку, сбрасывая звонок.