Внезапно все стало чуточку понятнее: его попойка, вечное отсутствие, потерянность. В тот день мыслями Миронов был где угодно, но не на спортбазе, все они были посвящены телефону в руках и тому, кто был на другом конце провода. Страшно подумать, что в чувства его привела только малохольность Вишневецкой и травма ноги. Прояви она чуточку больше внимания, догадалась бы и сама. Есеня хмыкнула:
— Ясно тогда, почему он напился вдрызг, а потом целоваться полез перед стартами.
— Чего!?
Она и правда сказала это вслух. Черт возьми! Никто ведь за язык не тянул. Есеня со страхом покосилась на Настю и спешно залепетала:
— Во мне слишком много вина, не слушай меня. Я ерунду сморозила, забудь.
Но таким дешевым ходом Синицыну было не пронять. Та, стиснув пальцами запястье Вишневецкой, с горящими от азарта глазами выпалила:
— Какой забудь?! Ну-ка рассказывай.
Выбора не было, на стол пришлось вывалить все, как есть. Пока это оставалось только отрывками воспоминаний, казалось, что это пустяки, довольно странное стечение обстоятельств. В какой-то момент Есеня начала даже верить в то, что это лишь плод ее воспаленного воображения и она слишком остро отреагировала. Но, выдавая Насте историю целиком, не приукрашивая, Вишневецкая ощутила вдруг, как из глубин поднимается настоящий пожар. Волей случая и длинного языка ее словно бросило обратно в тот день, заставляя снова и снова переживать случившееся.
— Если ты об этом кому-то расскажешь, я тебя убью, ясно? — в окончании разговора твердо заявила Есеня.
— Я — могила.
Настя с немым восторгом, застывшим янтарем в ее глазах, активно закивала головой. Казалось, в нее засунули бенгальские огни, которые разрывались и вспыхивали внутри, заставляя беспрестанно ерзать на месте.
— Серьезно. За такое его и уволить могут.
— Клянусь тебе всем, что имею, ни одной живой душе не расскажу.
Она торжественно осушила бокал и громко звякнула им о столешницу. С губ Синицыной едва не слетел предательский писк, настолько сильный экстаз она словила от новостей о поцелуе с Мироновым. Есеня радости подруги отнюдь не разделяла и тщетно пыталась придушить внутри себя червячка, который прогрызал ее внутренности чувством, что она совершила большую ошибку.
На пороге дома встречала мать. Сложив руки на груди, с самым надменным выражением лица Елена Владимировна нетерпеливо притоптывала ногой и тщательно готовилась к тому, чтобы вывалить перед блудной дочерью все претензии, которые успели скопиться за время ее отсутствия.
— Ты где была?
— На тренировке.
Есеня, хорошо знакомая с таким настроением матери, осторожно прикрыла за собой входную дверь и принялась расшнуровывать кроссовки. Делала она это намеренно медленно, чтобы как можно дольше не встречаться с ней глазами. Знала ведь, что стоит только наладить зрительный контакт, как дамбу скопившихся чувств прорвет и беспощадно затопит ее праведным гневом.
— Ты что, пьяная?
— Нет.
— Я же чую запах, чего ты мне голову морочишь?
С плеча слетел рюкзак и с глухим стуком шлепнулся на обувницу. Есеня тяжело вздохнула и принялась стягивать с себя куртку, еще сохранившую прохладу улицы. Она делала все возможное, чтобы своей медлительностью раздраконить мать еще больше. А что толку пытаться избежать неизбежного? Любое ее действие, с какой бы скоростью не было бы исполнено, щедро подливало в огонь бензин. Последние крупицы радости, что удалось сберечь после общения с Синицыной, рассыпались под ногами вместе с мелкими каплями дождя, соскользнувшими с рукавов куртки.
— Выпили с Настей по бокалу у нее дома, ну и что?
— Есеня, ты совсем совесть потеряла?
Ни малейшего шанса оправдаться мать не оставляла. Упертость, с которой она отстаивала свою правоту, перебороть не мог никто из домочадцев, легче было просто уйти. Что Есеня и сделала, упрямо обходя ее по дуге, и игнорируя закипающий внутри Елены Владимировны чайник.
— Не смей от меня уходить! — она требовательно дернула за руку и велела остановиться.
Есеня, скрипнув зубами, покорно замерла. Подкатывающая волна раздражения и страха пустила под кожей волну холода. Ей будто бы снова восемь и мать до красных глаз и пены у рта орет на нее за разбитую вазу, хотя ценности в ней не было ровным счетом никакой.
— Мне девятнадцать лет, — с напускным, неестественным спокойствием выдохнула Есеня, — я не обязана оправдываться за то, что пила алкоголь, ясно?
— Зубоскалить еще вздумала? — пораженно выкрикнула Елена Владимировна, крепче стискивая пальцы на ее предплечье. — Больно взрослой ты себя почувствовала вдруг. Ты пока еще в моем доме живешь, барышня, изволь себя вести прилично!
— Что случилось?
Из комнаты показался отец. Андрей Аркадьевич до печеночных колик ненавидел вмешиваться в скандалы и всегда старался соблюдать нейтралитет. Возможно, поэтому Есеня с раннего детства научилась не рассчитывать на его поддержку. Вот и сейчас, едва его массивная фигура возникла в коридоре, где-то внутри нее умерла последняя кроха надежды замять этот абсолютно дурацкий конфликт, родившийся на пустом месте.
— Полюбуйся, твоя дочь с гулянки пришла.