Он отказывался комментировать происходящее, да и вообще ровным счетом рта не открывал, пока злополучная толпа не растворилась за мягкими лапами елей, а перед глазами не осталась одна только непроглядная, смоляная темнота. И хоть явной опасности не ощущалось, в обступившем мраке леса внезапно захотелось трусливо вжать голову в плечи. Не видя толком дороги, Есеня запнулась об узловатый корень дерева. Нервы окончательно сдали:
— Да что случилось-то?
Нога отдавала злобной пульсацией до самого колена и дальше в том же темпе идти уже не позволяла. Черт, а ведь не так давно перестало тревожить растяжение.
Даня бы, верно, так и шел, не замечая потери подопечной, если бы та его не окликнула. Он замер, втянул глубоко ртом воздух и начал долго, словно стараясь себя успокоить, выдыхать. Даже в густых облаках пара от его дыхания от Вишневецкой не крылись предательски подрагивающие плечи Миронова. Впрочем, вида он пытался не подавать:
— Решил дорогу сократить, разве не видно?
Сеня ни на йоту ему не поверила.
— А если серьезно? Что тебе такого Алексей Борисович сделал, что ты от него, как от огня шарахаешься?
Ожидаемым ответом ей послужила тишина. Из Дани будто силы вместе с воздухом откачали и оставили стоять на месте оловянным солдатиком с напряженными буграми мышц, которые прорывали одежду от того рвения, с каким Миронов подавлял в себе дрожь. Есеню такое поведение не пугало, но настораживало, не позволяя просто отпустить ситуацию. Напротив, это даже подначивало напроситься на диалог. Откуда-то нашлась смелость подойти к Дане со спины и положить руку на плечо, ладонью ощущая как медленно, словно нехотя, расслабляются его мышцы.
— Почему ты не хочешь просто подойти и поговорить с ним? — осторожно спросила она.
— Потому что я повел себя, как последний кретин, — в тон ей, едва слышно ответил Миронов. — Вот почему.
Даня устало навалился на худую сосну и прикрыл на мгновение воспаленные глаза. Есеня слушала вместе с ним тишину осеннего леса, пока он вновь не решился подать голос.
— У меня после той олимпиады совсем башку от славы снесло. Я тогда реально ощутил, что чего-то стою, — он с горечью усмехнулся, сжал пальцы в кулак, — что я, блин, особенный. Однажды, когда я проебал целый месяц тренировок, я пришел в зал, преисполненный уверенности, что смогу потягаться и за золото на следующих играх. — Даня поднял на нее многозначительный взгляд, глубоко вдохнул и словно нехотя продолжил, — в тот день я раздробил себе плечо так, что собрать его смогли только в Германии, потому что наши даже прикасаться к кости не хотели. Потом были долгие месяцы восстановления, а потом моей успешной карьере пришел конец. Кого в этом винить, кроме себя?
Он умолк. Даже поводов не пытался найти, чтобы хоть как-то себя оправдать, а у чувствительной Вишневецкой под ребрами что-то с болью сжалось и заставило смотреть на него с бесконечной жалостью во взгляде.
— Ты думаешь, что подвел его, своего тренера? — бросила догадку и попала точно в цель. Его голова тихо упала на грудь. Некоторое время слышались только нечастые, глубокие вдохи.
— Ну, а сама как думаешь? — с горькой усмешкой ответил Даня. — Это же я, мудак, возомнил о себе слишком много.
Теперь все встало на свои места, теперь Есеня нашла объяснение тому, отчего Миронов так закипал на стартах с ее поврежденной ногой, откуда эти шрамы на спине. Личный опыт ударил по нему разрядом молнии в пару тысяч вольт, вырвав наружу болезненные воспоминания. Откуда же ей было знать, что он воспримет это так серьезно? Во всем случившемся тогда виновата она, Есеня, с ее глупыми обидами и бараньей упертостью.
Вишневецкая, повинуясь какому-то непонятному порыву, прижалась к Дане, шепча в раскаянии:
— Прости, ладно? Я не думала тогда, что так получится с этим растяжением и забегами. Прости.
Зачем она сделала это? Чтобы утешить? Но кого — себя или его? Есеня и сама до конца не понимала. Но вопреки всему он ее не оттолкнул, только хмыкнул что-то досадно-неловкое в ее макушку и обхватил руками в ответ. В ушах громко билось его сильное сердце, гнало по трубкам вен густую кровь, разогревало мышцы и сухожилия и безвозмездно, так легко отдавало тепло Сене.
— Только давай без соплей, ладно? — добродушно бросил Даня и крепче сжал ее дрожащие от холода плечи. — А то еще расплачешься, потечет макияж, ты разревешься еще сильнее. Я же ненавижу успокаивать людей. Особенно женщин.
— Хорошо, — шмыгнула носом Есеня, но замерзших рук отчего-то не разжала.
Впервые за долгое время единственное, что беспокоило ее на самом деле — мысль о том, как тепло рядом с Мироновым. И за этой мыслью она как-то совсем упустила из виду, что пульсация в поврежденной ноге стала лишь усиливаться и навязчиво зудеть, да и холод как-то особенно навязчиво стал обхватывать ее голеностоп.
— Вот черт!
Даня заметил это первым, отстраняясь прочь. По его лицу ощутимо полоснула тревога.
— Что? — удивленно спросила Есеня, проследила за его взглядом и оцепенела.