Под стопой, растапливая тонкую корочку льда, собиралась темная лужица крови. Видимо, от удара лопнула кожа, а она и не заметила, слишком сосредоточенная на взвинченном состоянии Миронова.
— Как ты, блин, умудрилась? — его слова прозвучали упреком, будто Вишневецкая по доброй воле решила искалечиться ему назло.
— Нечего было тащить меня через лес на буксире, — в тон ему огрызнулась Есеня.
Доковыляв до ближайшего поваленного дерева, она осторожно опустилась на ствол и принялась закатывать штанину. Напряженный Миронов присел рядом на корточки, не отводя пристального взгляда от ноги. Крупные, темные капли одна за одной скатывались из открытой раны, срываясь на промерзлую землю. При скудном освещении кровь казалась абсолютно черной, словно деготь, в котором безвозвратно перепачкался кроссовок.
— Какая же ты бедовая, — с негодованием вздохнул Даня.
Было то раздражение или своеобразное проявление беспокойства, неважно, выглядел он куда более невозмутимым, чем сама Вишневецкая, у которой от вида тонкой струйки, бесперебойно бьющей из крохотного пореза, начало вдруг предательски закладывать уши.
— Ух ты, — вполголоса, стараясь не поддаваться панике, как можно непринужденнее отозвалась она, — да тут целый фонтан.
— Наверное, попало в крупный сосуд.
За рассуждениями Даня почти упустил момент, когда Есеня начала внезапно покачиваться и тяжело хватать воздух через распахнутый рот. Голова предательски поплыла, и мир вокруг отчего-то начало слишком поспешно затягивать в темный тоннель.
— Есеня, ты в порядке?
Рука Миронова оказалась слишком горячей в сравнении с кожей на ее щеке, когда он прикоснулся к ней в надежде привести в чувства.
— Да-да, — вяло ответила она, зажмуриваясь, — просто нужно немного подышать. Сейчас подышу и станет легче.
Но легче не становилось. Под мембраной сомкнутых век снова и снова всплывали черные ленты крови, которых с каждой минутой становилось все больше. Еще никогда вид собственных ран не доводил ее до состояния настолько острой тревоги. Но отчего-то именно сегодня мысль о том, как из тела вместе с ударами сердца толчками выходит кровь, начала отрубать связь с внешним миром и поспешно погружать сознание в глухое небытие.
— Так, только давай без обмороков.
Миронов что есть силы крепко встряхнул ее за плечо, да так, что внутри что-то противно щелкнуло. Есеня встрепенулась и гулко втянула ртом новую порцию воздуха.
— Все нормально, я в порядке.
Похоже было что-то в ее лице, что совсем его не убедило. Даня наскоро расшнуровал ее кроссовок и соорудил некоторое подобие жгута, крепко стянув им ногу чуть выше пореза. Сама бы до подобного она, вполне возможно, и не догадалась, слишком погруженная в мысли о том, как не потерять сознание. Вишневецкая начала перебирать в голове все, что помогло бы отвлечься — детские стишки, считалочки, таблица умножения, — так когда-то советовала ее тренер. Но, в конечном счете, сосредоточиться удалось только на самом Миронове, который без особых усилий сгреб ее тело на руки и пошел в сторону беговой дорожки. Чертов герой дня. Если опустить тот неудобный факт, что причиной ее травмы являлся он сам.
— Ты не говорила, что боишься вида крови, — заметил он.
Его лицо оказалось в опасной близости и спрятать глаза не удавалось. Взгляд предательски возвращался к его профилю, как ни пыталась она зафиксировать его на своих коленях или на деревьях, раскинувшихся на многие метры вокруг.
— Я не боюсь, — возразила Есеня и, чуть поколебавшись, добавила, — со мной первый раз такое.
— Со мной тоже, — усмехнулся Даня, — после моих объятий еще ни одна девушка в обморок не падала.
Кто о чем, а он все о себе любимом. Посмотрела бы она на то, как легко вырывались бы наружу шутки, если бы пришлось тащить из леса ее тело без сознания. Попытку разрядить ситуацию Вишневецкая засчитала, но едва ли оценила, ехидно бросая:
— И первой быть я не собираюсь. Не обольщайся.
Миронов оглянулся на нее, да так что едва не уперся кончиком носа в ее собственный. Сердце предательски прыгнуло к горлу. Глупо было отрицать, что даже при наличии серьезной раны, на которую и стоило бы потратить все внимание, такая близость — вынужденная, но слишком интимная — вызывала внутри нерациональное, дурацкое чувство радости. Хотела бы Есеня затолкать ее куда-то поглубже, да только губы сами против воли разъехались в глупой улыбке. Даня ответил тем же, крепче прижимая ее к себе:
— Упала же ты на мою голову такая неловкая.
Декабрь пронесся в беспорядочной суматохе. Университет беспощадно высасывал из Есени последние соки. Жить она научилась на автопилоте, не особо придавая значения тому, что и как делает. Кажется, в последний раз она видела солнце где-то в ноябре в один из редких (крайне редких) выходных. Из дома, как правило, она уходила за светло, возвращалась после заката. В какой-то момент начало казаться, что будни начисто лишились красок и света, а все ее существование свелось к беспокойной суете во мраке.