Хотелось, что есть силы, толкнуть его в грудь, заставить отойти хоть на шаг, чтобы не занимал личного пространства и не воровал так нагло ее кислород. Но без толку, ей не хватило бы сил даже на то, чтобы он как следует прочувствовал удар.
— Что еще тут выяснять? Ты наигрался, хватит, — бросила в ответ сквозь зубы Есеня. — Достаточно.
— По-твоему, я играл?
— По-моему, ты развлекался и делал это не от больших потаенных чувств.
Не хватало только сорваться, дать перед ним предательскую слабину и позволить разглядеть за всей этой яростью, какой на самом деле уязвимой и беспомощной она себя ощущала. Есеня старалась сосредоточиться на нервной дрожи, то и дело волнами прокатывающей по телу.
— А может ты хоть на мгновение допустишь мысль, что я не такой козел, каким ты всю жизнь меня считала?
Ведь ей это точно не послышалось: в его голосе сквозила неприкрытая обида — такая редкая эмоция, что в нее едва верилось. По правде говоря, козлом она его и не считала. Самоуверенным, надменным, эгоистичным придурком — да, но точно не козлом.
— Зачем ты поцеловал меня в подсобке, а? Дай угадаю — чтобы отвлечь от стартов, потому что ничего умнее в голову не пришло, — слова срывались с языка горкой желчью, от которой и самой было тошно, — зачем переспал со мной потом на спортбазе? А вот это действительно интересный вопрос.
— Не делай вид, будто ты этого не хотела.
— Я хотела! В этом, блин, и проблема! — голос едва не сорвался на крик.
Мир перед глазами совершил кульбит, отчего ее едва не подвело равновесие. Лишь чудом удержавшись на ногах, Есеня принялась растирать виски. Впрочем, Миронов перемен в ее состоянии будто бы и не заметил, упрямо выдалбливая бреши в броне:
— В чем конкретно?
— В том, что для тебя это шутка, неожиданное стечение обстоятельств, — сквозь полуприкрытые глаза ответила она. — Ты делаешь что-то только в угоду себе и не насрать тебе при этом только на себя самого.
Она не собиралась так близко принимать это к сердцу. В тот проклятый вечер, еще не выйдя из его номера, Есеня наивно полагала, что произошедшее ровным счетом ничего не изменит. Они просто переспали. Конец истории. Не стоило рассчитывать на что-то большее, мечтательно загадывать, разжевывать и смаковать. Она запретила себе надеяться. Но кто бы знал в тот момент, что появление третьей переменной в этом уравнении заставит вдруг ощутить, что у нее насильно отбирают то, что ей по сути и не принадлежало, и это вдруг ранит так глубоко?
В воздух выстрелил раздраженный вздох:
— Браво, ты даже здесь умудрилась выставить меня виноватым.
И чего все так вцепились в эту проклятую вину, будто бы дело было исключительно в ней? Совесть что у матери, что у Дани не прогибалась под весом упреков, ведь оба предпочли сделать ход конем и первыми встать в глухую оборону. Пожалуй, Есеню такое поведение уже переставало хоть как-то удивлять.
— Виноват не ты, виновата я, — по привычке в полголоса обронила она, — что так серьезно отнеслась ко всему этому.
— Ты всегда и ко всему относишься так, будто любая ошибка может стоит тебе жизни, — почуяв слабость, Миронов с готовностью вогнал в открывшийся просвет острую шпильку. — Представь себе, в отношениях этот принцип не работает, потому что ошибаться приходится часто, — и будто в довесок щедро отсыпал, — и, знаешь, в этой ситуации как ребенок ведешь себя только ты.
— Я?
Ее черед обороняться, а сил на это словно бы уже и не осталось. Глаза жгли подступающие слезы, на сдерживание которых она так старательно тратила последнюю энергию.
— Вместо того чтобы просто спросить, ты увиливаешь, игнорируешь, сбегаешь, и ждешь, что проблема решится сама. Скажи мне, что с гимнастикой было не так же.
Все это так глупо и бессмысленно. Так бесполезно. И так обидно — обидно от факта, что он, черт возьми, прав. Она и правда трусливо спасовала, рассчитывая на какое-то неведомое чудо, которого так и не случилось. И весь тот ворох последствий, что успел накопиться из-за ее безрассудного поведения, стал внезапно настолько неподъемным, что она потеряла всякую надежду однажды его разгрести.
— Что мы вообще делаем, а? — спросила она внезапно, поднимая на него увлажнившиеся глаза, — мы ведь всю жизнь друг друга терпеть не могли. Что изменилось за полгода?
— Я не знаю, — честно ответил Даня, нервно выдыхая, — ты ждешь от меня ответов? У меня их нет.
По крайней мере, на сей раз он не увиливал, и ответить на это ей было нечем.
— Славно поговорили, — поджав губы, только и бросила она.
От холода неприятно ломило руки, сдерживать крупную дрожь уже не получалось. Сейчас ей совсем не повредила бы чашка горячего чая и ванна с пышной пеной. Мысли о том, как далеко она сейчас от дома и в какой бедлам превратилась в одно мгновение ее жизнь, осели тяжелым, удушающим комом в горле.
Внезапно она почувствовала чужие горячие руки, обхватившие ее лицо. Ни увернуться, ни сбежать. Миронов оказался вдруг так опасно близко, что она могла ощутить его дыхание на своих замерзших щеках.
— Ты дура, если считаешь, что я сделал это только, чтобы развлечься, — тихо проронил он, склоняясь еще ближе.