— С другой стороны, ты вовсе не обязана к нему идти, — вдруг бросила со своего места Настя, — просто, чтобы не выглядеть глупо.
— Да я же не переживаю, — пожала плечами Сеня, — просто интересно, насколько все плохо.
— Тогда тем более высовываться из дому в такую погоду ради интереса будет крайне глупо.
— Да, ты права.
Ничего другого, кроме как, сдавшись, согласиться ей не оставалось. Она и до Синицыной едва добралась сквозь сугробы и бесконечные нападки ветра. Всего-то хотела забрать домой вещи, чтобы не отягощать подругу своим навязчивым присутствием, но слово за слово и желание возвращаться в квартиру к родителям отпало как-то само собой. Предлогов остаться и заночевать здесь было куда больше, да и ее решению никто не собирался сопротивляться.
— К тому же, он сам тебе написал, что не готов сейчас общаться.
— Знаю.
Все эти беспочвенные накручивания по поводу и без, лишь сильнее нервировали. Пока одна ее часть остервенело пыталась уцепиться за остатки здравомыслия и убедить просто не лезть на рожон, оставив разрешение проблем до лучших времен, вторая так и подмывала сорваться с места и начать что-то делать. Что-то глупое и безрассудное. О чем ее никто не просил. После разговора с Кирой Вишневецкая растеряла остатки спокойствия.
На каждое неосторожное движение пол под ней тут же отзывался протестующим, старческим скрипом. Это до зубного скрежета бесило. Попытки отвлечься хоть на что-нибудь, на любую незначительную ерунду, закончились по итогу тем, что она принялась нервно мерить шагами комнату, чем изрядно развеселила Синицыну.
— Все равно ведь попрешься, да? — лукаво поинтересовалась Настя, откидываясь на спинку дивана.
— Не попрусь, не дождешься, — с упорством твердолобого барана ответила Сеня.
— Ну и на какой черт я поперлась? — сорвался с губ беспомощный стон.
Идея изначально была дурацкой и лишенной логики, а теперь она и вовсе казалась откровенно идиотской. Сомнения прогревали Есеню еще на пороге квартиры, когда Настя не без улыбки помогала туже затягивать удавку шарфа вокруг шеи.
Сработал тогда лишь один до абсурдности идиотский аргумент: если что, Сеня может в любой момент вернуться обратно, прижаться щекой к горячей батарее и послать на хер жажду к действиям. Сейчас же, стоя по щиколотку в снежном капкане сугроба, Есеня все чаще хваталась за мысль развернуться и войти в подъезд. И чем дольше вибрировала в подкорке эта мысль, тем отчетливее поднималось желание за нее ухватиться.
В лицо прилетела пригоршня колючего снега. Глаза от нее враз перестали различать детали. Разжижающая пространство пелена слез не позволяла сосредоточиться даже на собственных руках.
Двор кругом будто бы вымер — ни пения птиц, ни скрипа шагов прохожих, ни даже отголосков машин вдалеке. Уши заложил громкий, злобный стон ветра. Один порыв и тело Есени непроизвольно отклонилось в сторону, словно осинка в чистом поле. И черт бы с этим ветром, на посылай он с таким остервенением вихри снега прямиком в лицо.
Идти куда-то сквозь это погодное буйство было чистой воды безумием, и не будь Сеня от природы настолько до идиотизма упертой, давно отбросила бы эту идею. Ну, не отменять же планы из-за какого-то ветра? Да и возвращаться теперь назад глупо — Настя поймет, а вот Есеня себе такой слабости простить не сможет. И потому, следуя на поводу воспаленного чувства гордости, она только выше натянула на нос шарф и сделала первый героический шаг сквозь снежную бурю.
Безобидной погода казалась лишь со стороны теплой квартиры, пускай даже иллюзию эту и разрушало очевидное отсутствие людей и любой другой живности снаружи. Градусник и тот обманчиво убеждал, что в минус двенадцать замерзнуть насмерть Есене явно не грозит, но кто бы знал, что минус двенадцать можно смело помножать на полтора, если добавить к ним бесноватые порывы ветра.
Хватило десяти минут ходьбы по топким сугробам, чтобы на себе убедиться в абсолютной лживости термометров и миловидного пейзажа за окном. Пальцы на ногах даже ныть перестали от холода — теперь они вообще не ощущались в кроссовках, и шерстяной носок дело совсем не спасал. Про лицо и говорить не стоило: единственная часть тела, полностью обнаженная перед хлесткими ударами острых льдинок снега, болела сильнее, чем после солнечных ожогов.
Но то, что сдаваться теперь уже абсолютно точно поздно, Есеня окончательно поняла лишь перед заветной дверью в подъезд, когда едва подчиняющиеся телу пальцы тыкнули на знакомый номер квартиры. За продолжительными гудками домофона потянулись оборванные глухие удары сердца, и когда началось казаться, что Дани попросту нет дома, с другого конца сняли трубку:
— Кто? — послышался гундосый вопрос.
— Ты не поверишь, Миронов, — срывая голос на вымученную усмешку, отозвалась Есеня.
Каким бы богатым ни было ее воображение, представить Даню в болезни не получалось. Она отчего-то наивно ожидала увидеть привычно самоуверенное, пышущее здоровьем лицо с легким румянцем на щеках. Но вопреки всему, перед глазами предстала какая-то бледная, осунувшаяся тень с отчетливыми приступами страшной ангины.