– А то, что три фузеи разорвало, и двух солдат при этом покалечило! – желчно ответил Беловинский. – И больше бы беды свершилось, да велено было прекратить отстрел патронов. И гренады эти ваши тоже весьма опасные снаряды. Ладно, две только был приказ подорвать. Кидающие мелкими ранениями отделались. А если бы их всей роте дали? А вы тут в писульках своих, я читал, каждому солдату по две предлагаете давать. Это что? Вы хотите, помимо государя императора, и армию всю извести? Враг придёт, солдат пару десятков патронов отстреляет, а у него потом от этой вашей хитрой пули фузею разорвёт? А уцелеет он, так его ваши же гренады потом добьют? И всё, и забирай страну враг!
– Какая же это чушь, – обхватив голову руками, со стоном произнёс Алексей. – Вы себя-то сейчас слышите, Лев Яковлевич?
– Я-то слышу, а вот вы слышите? – прошипел тот. – Сам государь при смотре полка на ваши гренадные сумки обратил внимание. Как чувствовал подвох, милостивец. Ну никак не могут такие у егерей быть. А тут вон оно что!
Есть что-то самому сказать? Признаётесь в содеянном?
– О господи, как я устал от этой глупости, – тихо промолвил Алексей. – В чём я, по-вашему, должен признаться? В том, что с погибшим другом увеличил в два раза прямой, прицельный выстрел у гладкоствольной фузеи? Улучшил старые ручные разрывные гренады и вернул их пехоте, прибавив к ним дымовые и зажигательные? Внедрил новую и эффективную тактику ведения боевых действий егерями? Это всё работает, господин коллежский асессор. Полк три кампании – вторую Турецкую, Польскую и Персидскую – уже провоевал с этой пулей и гренадами и никаких, повторяюсь, никаких бед при этом не знал.
– Так почему же люди калечатся и казённое имущество портится, когда даже войны никакой нет?! – воскликнул Беловинский.
– Потому что людей нужно прежде учить, как воевать правильно таким оружием! – рявкнул Егоров. – А не пихать патрон с этой пулей в раздолбанный ружейный ствол! Для парадов кирпичной крошкой фузеи драим, а потом удивляемся, почему же у них стволы разрывает?! Об-тю-ра-ция! Слышали такое слово? От латинского obturatio, то есть «закупоривание»! Хитрая пуля при выстреле закупоривает ствол и не даёт вырываться впустую пороховым газам. Они все работают и толкают её в полную силу и в одну сторону! Это понятно?! А понятно, что ствол должен быть при этом в полном порядке? У нас мало-мальский капрал или послуживший егерь сразу морду набьёт любому молодому, если у его ружья ржа в стволе или он кирпичом его будет драить, истончая. Потому как разорвать его может при выстреле. Хрен с ним, дураком, но ведь и стоящие рядом товарищи могут пострадать!
– Минуточку, минуточку. – Лихорадочно записывающий Беловинский поднял голову. – Как ещё раз, простите, вы назвали – обтюрация? Ага, та-ак, понятно. А гренады что же тогда, тут-то ведь на кирпич не сошлёшься?
– Боевые гренады у нас в полку молодым егерям в учебной роте только лишь на третьем месяце дают метать и то с ослабленным зарядом, – успокаиваясь, произнёс Алексей. – Как же необученному пехотинцу давать обычные? Он же всех осколками мог посечь.
– Подождите с этими осколками, любезный. – Беловинский поднял на него глаза. – Что вы там утверждаете, что в армии фузеи для парадов кирпичной крошкой драят? И не учат, как правильно воевать нужно?
– А бумага? – поинтересовался у надзирателя Алексей.
– Личность номер десять, молчать! – рявкнул тот. – Не велено узникам разговаривать, иначе наказаны будете!
Забрав со стола пять исписанных листов, он подхватил и чернильницу с пером.
С конца октября более бумагу Егорову не приносили. От топившейся печи несло таким чадом, что всё время слезились глаза. Стены камеры были мокрыми и скользкими. Перестал появляться такой уже привычный Лис, и даже коменданта не было две субботы. Один только Батый являлся за привычной уже данью, да заходили угрюмые надзиратели. Гимнастическими упражнениями Алексей себя более не утруждал, при самой малой нагрузке в груди начинало сразу першить, и он заходился в долгом кашле. Целыми днями Алексей теперь лежал, чесал разъедаемое вшами тело и смотрел на огонёк свечи или на каменную стену. Грели душу только лишь воспоминания о боевых товарищах и о тех редких моментах жизни, которые он проводил с семьёй.
Шёл декабрь. На утреннем обходе надзиратель, как всегда, выставил крынку с водой и, положив на кружку горбушку хлеба, вышел. Алексей, не притронувшись к еде, сидел за столом с помутившейся от угара головой, как вдруг завизжали дверные запоры, и в открывшийся проём ударил свет от масляных ламп.
– Алексей Петрович, голубчик! – в первый раз голосом коменданта крепости было произнесено его имя в этих стенах. – Алексей Петрович, вы меня слышите?!
– Да, – покачав головой, пробормотал Егоров. – Слышу.
«Нужно встать, где же команда надзирателей? – словно в пустом колодце билась в голове мысль. – Нужно встать, нужно идти к окну, почему нет команды? Личность номер десятая, я личность номер десятая, почему меня называют по имени-отчеству? Может, это сон, может, я вконец уже угорел?»
