– Федот, водой полей, – попросил денщика Алексей. – Похолодней только, чтобы совсем сон согнать. Никита, буди штабных офицеров, через десять минут, будем поднимать егерей.
Уже через полчаса егеря шагали колонной в ту сторону, где дозор обнаружил французов.
– Опять на восток топаем. – Осокин кивнул на светлевшую часть неба. – А это что значит, Федя?
– Что? – поинтересовался Лужин.
– А то, что мы французам в тыл зашли, пока они спали, – ответил капитан. – Петрович говорит, что в пяти верстах они сейчас расположились, и мы как раз на их побудку должны поспеть.
В лагере неприятеля барабаны забили тревогу в тот момент, когда с западной стороны показались растянутые цепи. Следом за ними на небольшом удалении виднелась конница. Вот издали, чуть ли не за тысячу шагов, хлопнули выстрелы, и пули ударили по домам, по земле и людям. Это только усилило поднявшуюся панику.
– Мой генерал, это русские егеря! – доложился штаб-офицер Серюрье. – Только они воюют такой растянутой цепью. За ними обычно идёт колоннами пехота. А это казаки. – Он протянул руку, указывая вдаль.
Пуля свистнула прямо над генеральской шляпой.
– Проклятие, как они могут бить так далеко! – воскликнул Серюрье. – Жерар, оставь в деревне заслон, думаю, что батальона Лемара хватит. Всех остальных отводим на юг. С запада и севера нам путь перекрыт, нужно попытаться пройти к Милану у Вердерио.
– Захар, покажи, как винтовка работает? – крикнул, перезаряжая свой штуцер, Афанасьев. – Шибко хитрая штука, как я погляжу.
– Ничего хитрого, – покачав головой, произнёс Кузнецов. – Всё просто, крути себе вороток да закладывай заряд.
Вот он сыпанул из пороховницы в казённик и крутанул виднеющуюся у спускового крючка ручку.
– Готово! – И приник к прицелу. «Бам!» – грохнул выстрел, а он уже накручивал обратно свой ворот.
– Ох ты как быстро. – Василий покачал головой. – Фу-ты ну-ты – ножки гнуты, вот это, я понимаю, винтовальное ружьё! И чего? Прямо вот за пять сотен саженей бьёт?
– Легко! – отжимая курок, ответил волонтёр. – По единичной цели, конечно, нет смысла стрелять, но вот в колонну попасть можно. «Бам!» – опять громыхнул его выстрел.
– Пять сотен саженей! Обалдеть! – восхитился Афанасьев и, откинув крайний щитик на казённой части, прицелился. – Далековато, – проворчал он и выжал спусковой крючок.
Остановившись в трёх сотнях шагов от села, огонь по нему повели из всех стволов. Французский заслон отстреливался, но пули его солдат практически не причиняли никакого ущерба русским.
Казачий полк Поздеева, воспользовавшись тем, что егеря отвлекли на себя всё внимание неприятеля, обошёл село большим полукругом и ринулся в атаку.
– Вперёд! – рявкнул Егоров, видя, что всадники ворвались уже на улицы и рубят французов. – В штыки, братцы! Ура-а!
Гвардейцы довершили разгром оставленного Серюрье батальона. В плен попало около пары сотен солдат во главе с самим командиром и его штабом, все остальные были изрублены или переколоты.
– Андрей Владимирович, следуй вместе с казаками за основными силами неприятеля, – распорядился Егоров. – Висите у них на хвосте, жальте и не дайте оторваться. Я Поздеева попросил, чтобы он своих вокруг послал и при встрече с нашими войсками наводил их на французов. Только так мы и сможем захлопнуть неприятелю мышеловку.
Три часа шло преследование отряда под командованием Серюрье. Уже около полудня его авангард вышел к огромной колонне австрийцев генерала Вукасовича, который при виде неприятеля развернул свои войска в боевой порядок. Всё, мышеловка захлопнулась, французам оставалось только лишь сдаваться или принимать неравный бой. Жан-Матье-Филибер Серюрье, поняв безысходность своего положения, приказал сложить оружие. В плен вместе с ним сдалось 2 700 человек.
Сражение при реке Адде закончилось. Армия союзников, преследуя разбитых французов, устремилась к Милану.
Семнадцатого апреля 1799 года, вечером, в Милан, столицу Цизальпинской республики, которую французы учредили, собрав из Ломбардии, Модены и римских легаций, ворвался казачий полк Молчанова. Гарнизон бежал в цитадель и заперся в ней, а восемнадцатого апреля к городу во главе колонны войск подкатила карета Суворова. Это число пришлось на Светлое Христово Воскресенье, весенний итальянский день был совершенно ясен, и на улицах города скопилось множество народа. Все радовались. Дворянство и духовенство надеялось на восстановление своих прав и на возвращение имущества и почестей, отнятых французами. Торговцы и ремесленники рассчитывали избавиться от тягостных налогов и насильственных займов, введённых Директорией. Сельское население хотело покоя. Карету Суворова людские толпы встречали восторженным криком Eviva nostro liberatore![31] У главного миланского собора она остановилась, дверца её распахнулась, и на мостовую шагнул человек в шляпе с ярким плюмажем и шитом золотом камзоле.
– Ах-х-х! – пронёсся вздох восхищения по огромной толпе. – Суворов! Это Суворов! Как же он хорош!
