– Успокойся, все хорошо. Ты пробыла в забытье немного больше часа, за это время я осмотрела твоего мужа и перевязала ему рану. Сейчас он спит.
– Но…он не мой муж, – это слова, как острая иголка, укололи в сердце. Я понимала, что в той стране, где жила Сарасвати, женщина – ничто, вещь, глухонемая и безмозглая. В детстве я прочитала много индийских книг, даже немного знала хинди. Из потертых страниц передо мной возникали образы жестокой повседневности, где на хлеб, кров и воду приходиться зарабатывать кровью и потом. Женщины, с головы до кончиков пальцем ног увешанные драгоценностями, в ярких сари, являлись рабынями своих мужей. В возрасте двенадцати-тринадцати лет их выдали замуж за совершено незнакомых мужчин, суровых и старых. Девушка не могла вернуться в отчий дом, это считалось позором семьи. Всю жизнь она была неотъемлемой частью супруга, должна была идти туда, куда шел он. После смерти мужа жена тоже отправлялась на погребальный костер. Совершался страшный, ужасный, бессердечный обряд сати.[13]
Встретившись с непонимающим взглядом индианки, я опешила. В ее черных глазах читалась такое отвращение и боязнь, что мне стало не по себе: – Как это? Я думала, что только между мужем и женой может существовать такая любовь и привязанность.
– Понимаешь, в Англии не такие обычаи, как в Индии. У нас женщины разрешено несколько раз выходить замуж, дама может куртуазно флиртовать с мужчиной, ему же разрешается ухаживать за ней, дарить подарки, делать комплементы. Если вдова после смерти супруга вышла замуж, ее не осуждают, а, наоборот, уважают, ибо считается, что женщина не может долго жить без покровительства мужа. В этом наши обычаи схожи, – я заметила, как смуглая кожа индианки побледнела, а в глазах появились слезы. Быстро смахнув их, девушка, изображая жалкое подобие улыбки, сказала:
– Пойдем, я проведу тебя к…нему, – натянув на голову дупатту,[14] Сарасвати повела меня по безупречно чистому полу. Я удивилась, в какой чистоте она содержит дом. Циновки, устилавшие пол, начищенные до блеска, выбеленные стены украшены гирляндами из жасмина и лотоса. Дом был небольшой, но уютный. В нем находилось все необходимое: кровать, сундуки для одежды, несколько кресел, две комнаты и кухня.
Сердце бешено забилось, когда я увидела Лиана. Он, сомкнув веки, лежал в маленькой комнатке, на низкой, деревянной кровати, устеленной простынями. Над его головой висела гирлянда, сплетенная из жасмина, ириса и мака. Над ним сходились клином два куска яркой ткани, делая подобие балдахина. В душной комнатке стоял резкий запах трав и благовоний. Сарасвати, неуверенно подойдя к кровати Лиана, взяла какую-то серебряную чашу и, что-то шепча, коснулась ею лба молодого человека.
И тут я увидела красную черту, проведенную по полу. Эта полоса как будто отделяла Лиана от мира. Я бросилась к его ложу, но Сарасвати преградила мне путь. В ее бархатных глазах теперь читалась открытая неприязнь и вызов, а голос звучал враждебно и твердо: – Я назвала его Шевар, ибо сам Бог Шива помог ему вернуться в наш мир. Человек, которого ты считаешь своей собственностью, был на грани смерти, в его жилах холодилась кровь, сердце замедляло ход, душа покидала тело. И лишь великий Шива смог вернуть его к жизни, окутать жасминовым покрывалом. Но ты, подобно дьяволу, все испортила, жизнь превратила в смерть.
– Сарасвати, что…, что ты говоришь? – я попыталась коснуться ее руки, но замерла, увидев ненавистное клеймо на лице девушки. Но меня испугало другое… Я не должна была забывать, что нахожусь в доме индианки, и здесь даже отблеск свечи указывает на религиозность и обычаи. А я, по индуским обычаям, не имела никого права думать о чужом мужчине. Индуские боги были для меня чем-то большим, чем просто божествами, которым покланяются цыгане.[15] В Англии это считалось бесправным язычеством, но ведь сейчас Индия под властью моголов.[16] В принципе, история столь далекой и дикой страны меня совсем не волновала.
Лицо индианки будто было сделано из-за льда, где дышали и сияли лишь глаза, глаза хищной кошки. Я понимала, что такая женщина, сотворенная, будто из-за огня, могла не только постоять за себя, но и подчинить всех своей воле. Девушка резко повернулась и ее коса, лежавшая на плече, взметнулась, как кобра. В этой женщине будто жило что-то такое, что было чуждо для любой английской леди. Англичанки чопорны, бледны, в них нет ни капли яркости и энергии, а индийцы…Что я о них знала? Лишь то, что в жилах моей матери текла именно индийская кровь… Выходит, Сарасвати воспитывалась именно в той стране, где родилась я?
Это воспоминания будто придали мне сил, оживили, вдохнули в душу новый, красочный смысл: – Послушай, Сарасвати, ты властна над своей судьбой, но не властна над судьбой других людей. Лиан – не твоя собственность. Кто ты такая, чтобы распоряжаться его долей?
Индианка засмеялась ледяным, пустым смехом, который резанул слух: – Ты – христианка, женщина другой веры и национальности. А в доме, где царит облик самого Шивы, тебе не место. Уходи. Я позабочусь о Шеваре.
