Братика назвали Владимиром. Это очень красивое имя. Старинное. И Ленина так зовут: Владимир Ильич. Папа с мамой еще раньше договаривались: если родится мальчик, назвать его в честь Ленина. И мое имя тоже в честь Ленина, потому что он хороший, за всех рабочих и крестьян, чтобы им хорошо жилось. Ленин любит детей. Пусть Владимир, а мы будем звать братика как хотим: Вова, Володя, Вовик, Вовка, Вовочка. А пока он еще очень маленький и много плачет. В нашем же подъезде живет военврач. Он часто заходит к нам, даже если его не вызываем. Просто хочет навестить Вову. Иногда Вова бывает такой звучноголосистый, горластый, что мама боится, не образовалась бы у него грыжа от напряжения. Доктор сказал, что животик у него наладится, малыш привыкнет к новому питанию, к маминому молоку, и все пройдет. Так и случилось. Только потом он опять стал плакать, громко и так жалобно. Доктор посмотрел его, послушал и сказал, что у него стоматит. Мама стала мазать ему рот какой-то противной зеленкой, от которой он плакал еще сильнее. Чтобы малыш не крутился, мама запеленывала его. Он лежал, запеленутый, на маминой кровати и надрывался от плача. Мне было его так жалко. Маленький, бедненький, ему же так больно! И вообще он не плакса, просто ротик у него очень болит. Я разговаривала с ним, старалась успокоить. Со временем все прошло, и он рос крепким. И даже научился улыбаться и агукать.
Приближалась весна 1937 года. Папа приносил букеты багульника. Нигде потом я не встречала таких цветов. Коричневые длинные ветки усеяны кожистыми темно-зелеными округлыми листиками. Говорят, что они вечнозеленые. А цветы – сиренево-розовые. И у них какой-то особый запах, не тонких духов, не сладкий. Может быть, это запах тайги Приамурья? Иногда папа брал меня туда с собой, потому что перед глазами сохранилась картина зарослей багульника, запечатлевшаяся в памяти.
После рождения брата на свою детсадовскую воспитательную работу мама больше не вернулась. Осталась дома растить и воспитывать своих деток. Ей было трудно одной. Хотя мне и исполнилось четыре года, я была не особенно хорошей помощницей. За мною тоже еще нужен был глаз да глаз. Поэтому родители очень надеялись на приезд бабушки, звали ее, но бабушка не отваживалась, боясь отправиться в такой долгий путь на Дальний Восток. Так что маме приходилось справляться со всеми проблемами в основном самой. Стирала, гладила, шила, готовила, ухаживала за папой и за детьми, гуляла с нами.
Уже пришла весна. Это была первая весна нашего братика. Теперь он уже не был таким крикуном. Это был жизнерадостный малыш, в вечном движении, сиял улыбкой, агукал и «разговаривал» со мной. Мы выходили гулять. Мама надевала ему на голову платочек, затем белый беретик, заворачивала в легкое одеяльце и завязывала белым шелковым трикотажным шарфом, который перешел от меня ему в наследство. Я помогала маме одевать братика. Это была нелегкая процедура. Мы выходили гулять. Я, поиграв с Вовой, убегала по своим делам, а мама оставалась вместе с другими мамами. Они советовались, делились опытом друг с другом. Это был своего рода клуб молодых мам. Пока мама еще не позвала меня, я могла погулять. На солнышке снег таял, образуя тонкую прозрачную корочку льда. Она была как кружевная и сверкала на солнце. У меня в руках лопатка, и из осевшего снега я делаю «торты и пирожные» – прямоугольные, квадратные, большие и поменьше. Кому какие нужны. Я их «продаю»: «Вам пирожное или торт?» Самое трудное, чтоб они не развалились, а то придется заново «печь». Но это очень приятное занятие. А еще мне нравилось (стыдно сказать) ходить по помойкам. Зимой они покрыты снегом, а весной под обнажающим их тающим снегом можно найти что-нибудь интересное: пуговицу, цветное стеклышко, осколок зеркала, кусочек разбитой тарелки или чашки. Особенно ценятся осколки с каким-нибудь узором. Почистишь их, помоешь, и можно поменяться с кем-нибудь. Конечно, если увидит мама такое богатство, сразу поймет, откуда оно. И попадет!