А если выйти из дому и повернуть за угол направо, то можно было увидеть женщину, продававшую цветы. У нее были чудесно пахнущие ландыши (с тех пор, видно, я их полюбила) и кукушкины башмачки – необычной формы, бледно-желтые с темными крапинками. Если и не купишь, можно было полюбоваться ими и вдоволь нанюхаться. C этой целью я и вышла однажды из дому. Надела новенькое весеннее пальтишко, сшитое из мягкого оранжевого бархата (наверное, папа купил, это же его любимый цвет). Мама предостерегала: «Подожди, подсохнут лужи». Но уж очень нетерпелось надеть обновку. Я выбежала, повернула за угол, ноги поскользнулись на глине – и я плюхнулась в лужу в своем замечательном пальтишке! Подумалось: как его удастся теперь спасти? Удалось однако, и через несколько лет мама мне перешила из него красивый рыжий жакетик.
Нередко мне приходилось расплачиваться за мое непослушание или упрямство. Вот опять мама говорила: «Если хочешь что-нибудь взять, спроси!» Ну как же тут удержаться, если, открыв ящик тумбочки, видишь там сушеные ягоды! Это же сухая черника или, на худой конец, черемуха! Беру горсточку – и в рот, жую. И слышится мой вопль, мама вбегает в комнату. Я плюю горький черный перец, мама подносит стакан воды, полощу рот, держу язык в воде. Постепенно жжение утихает. «Не бери в рот что попало!» – «А почему они там лежат?»
B новом доме – новые соседи, новые друзья. Борьку Денисина сменил Вадик Малявкин. Мы подружились с ним, играли в «мужа и жену». Это значит, я наряжалась: надевала мамины туфли, брала ее сумочку. Маме не нравилось, когда я надевала ее вещи да еще крутилась перед зеркалом. И я придумала: обертывалась вокруг пояса пеленкой своего новорожденного братика, получалась длинная юбка. Сама себе делала босоножки. Рисовала контур ступни на картонной коробке. Потом вырезала. Вот подошва и готова. Приклеивала ленты или тесьму крест-накрест. Получались босоножки. И только не могла решить, из чего лучше делать каблучки: из кубиков или из катушек. Прибивала их гвоздиками. В общем, занималась сапожным мастерством. Очень горда была своими босоножками, особенно когда они постукивали.
Нарядившись, я брала Вадьку «под ручку», и мы гуляли вокруг дома или «в магазин, за покупками». Или же он уходил «на работу», а я «готовила обед». Или будто мы выходили погулять. «Давай воображать», – говорила я. В моем понимании это означало строить из себя кого-то важного. Я меняла голос и свой смех. Теперь, для важности, он звучал «хо-хо-хо» (вроде как у Эллочки из «12 стульев»). А соседнему мальчишке Витьке со 2-го этажа такая дружба не нравилась. Он уже был школьником (ему было лет 9—10) и чувствовал свое превосходство. Витька дразнил нас:
Мне было очень обидно. A Вадьку он дразнил «Малявка-козявка», а тот отказывался от своей фамилии: «Я не Малявкин, а Половецкий». Вадька не выговаривал звук «л», и у него получалось «Пововецкий». Наверное, родители сказали ему, как надо защищаться. Но конфликт продолжался, и однажды зимой, когда мы играли в снежки с Вадькой, этот Витька со 2-го этажа подбил мне глаз ледяной лепешкой. Глаз покраснел, распух, мама испугалась, я хлюпала. Папа решительно взял меня за руку и повел на 2-й этаж, чтобы поговорить с родителями озорника-обидчика. Вообще это было не в папином стиле – ходить жаловаться: «Сами играете, сами деретесь, сами миритесь!» Но на этот раз он именно так поступил. Я чувствовала себя под защитой, под папиным «крылом». Мы поднялись по деревянной лестнице и остановились у двери Витькиной квартиры[29]. Дверь открыл его отец, в руках он держал ремень, вероятно, уже знал, в чем дело, и готов был совершить правосудие[30]. Мальчишка хныкал: «Я больше не буду!», а папа просил не применять телесного наказания, а провести с Витенькой «воспитательную» беседу. Конечно, Витьке попало от родителей, и в свое оправдание он заявил, что в меня он попал случайно, метился в Вадьку, а попал в Нелку.