Однажды мама не на шутку испугалась. Братика нигде не было. Его долго искали. А потом к дому подъехала «эмка», которую обычно присылали за папой, когда он должен быть идти на работу. И вот из нее выходит шофер, а за ним Вовка. Водитель где-то подобрал его и, зная, чей это сын, взял в машину и благополучно доставил домой. Братик подружился с ним, доверял ему во всем. И повторял: «Мы – мастер, мы – шофер, мы все знаем, мы все можем!» Водитель стал для него непререкаемым авторитетом. Если надо было что-нибудь наладить, говорил, что дядя шофер знает, как сделать. Безмерно почитая своего взрослого друга, брат стремился учиться. Эти его слова («Мы – шофер, мы все знаем!») вошли в нашу семейную хронику.
Меня охватывало чувство беспокойства, когда, придя домой, я находила квартиру закрытой. Мамы нет, Вовки нет. Я догадывалась, что, должно быть, он опять куда-то исчез и мама ищет его. Подождав немного, спрашивала у соседок, не видали ли они мою маму. Я почему-то боялась ее потерять. Через какое-то время мама возвращалась с Вовой – куда же они могли деться? Но я уже была обиженной и надутой: всё за Вовкой смотрит, а про меня забыла. И во мне возникало чувство ревности. Конечно, он – мамин любимчик. Ну, а я буду тогда папиной дочкой. Папа заступается за меня, когда я плачу. «Да она вовсе и не плачет, – говорит папа. – Просто у нее глаза на мокром месте». Я соглашаюсь с ним, и слезы высыхают. По правде сказать, я плакса. Но папа опять утешает: «Что, курносая, опять глаза на мокром месте?» Действительно, чем я виновата, если мои глаза находятся на мокром месте? Я вот уже и не плачу. Место это подсыхает, и глаза тоже.
Перед Новым годом этот «мастер-шофер» привез нам целый ящик мандаринов. Это был подарок Арсения Григорьевича Головко, которого мы звали дядей Сеней. Он был папин начальник и вообще наш друг Арсений Григорьевич любил детей, но своих у него не было. Наверное, с тех пор Новый год пахнет для меня мандаринами. Такие витамины нам с братишкой были по душе. Это не то, что рыбий жир, который мама давала нам чуть ли не ежедневно. Я была счастлива, если она о нем забывала. К сожалению, мама помнила. Тогда он был в большом почете и действительно был полезен. Но я его не выносила. Меня тошнило от него, уж и не знаю, взаправду или понарошке. Мама наливала из бутылочки полную столовую ложку. Мне приходилось раскрывать рот пошире. Маму не трогало мое мяуканье. Надо! И вот однажды я схитрила: сделала вид, что нечаянно его пролила. И куда? На свое любимое платье-матроску, прямо на галстучек. Я упросила маму купить матроску. Я же дочь моряка! И вот из-за этого противного «рыбой-жили» (как говорили мы) я предала свою любимую матроску: она навсегда пропахла рыбьим жиром. «Другой я тебе не куплю! Будешь ходить в этой!» – был мамин приговор. Но почему обязательно пить его? Вот я же с удовольствием ем гоголь-моголь, он такой вкусный, и в нем тоже витамины. Мама растирает желток с сахаром, получается светлый крем, сладкий-пресладкий. Мама делала для нас также молочный кисель, у него был ванильный запах. И еще пекла вкусные поджаристые котлетки из сырого картофеля.
В летние дни, особенно в жаркие, вся детвора с нашей улицы блаженствовала, когда проезжала машина-поливалка. Ребята знали заранее, что едет машина, и бежали встретить ее, чтобы попасть под дождичек. И мы с братишкой были вместе с ними. Повизгивали от холодноватой воды, а ведь Вовке нельзя, он еще маленький, может простудиться. Приходилось жертвовать собой. Конечно, под настоящим дождем тоже приятно побегать, особенно по лужам, и босыми ногами месить грязь. И это тоже было одно из наших развлечений. Мы радовались также, когда всей семьей выходили на прогулку в город, в Хабаровск. Гуляли в городском саду, ели снежное мороженое, вернее лизали: оно было в форме колесика с вафельными стенками с обеих сторон, а в серединке – льдистое мороженое. Фотографировались на скамейке, рядом с бюстом товарища Сталина. Я немножко «воображала», то есть важничала, строила рожицы, картинно выставляя ножку и руки. Вовка, как обычно, был серьезный, что-то видел интересное для себя, показывал пальцем. Сейчас он был в белой панамке, которая прятала его золотистые локоны. Из-за них его часто принимали за девочку. Ему это не нравилось, да и мне тоже. Я считала, что, несмотря на кудри (которыми позавидовала бы любая девочка), у него абсолютно мальчишеское лицо и выражение. Вот я слегка кривляюсь, слегка ломаюсь, а он – нет.
A однажды папа повел нас в цирк. По дороге мы остановились около какого-то магазина. И там, с задней стороны его, стояла большая бочка, доверху наполненная водой. А в ней плавала огромная черепаха. Кто-то сказал, что не надо опускать руку в воду, чтобы ее потрогать: в ней есть электричество, и может ударить током.