Помню, вдруг появился хорек. Откуда он взялся, неизвестно. Каждое утро чью-нибудь несушку находили мертвой, хорек душил кур и цыплят. На него устроили охоту. Сарайчики загораживали, закрывали, но он продолжал разбойничать. Но потом исчез куда-то. Зато появилась в доме крыса. Может быть, она «сменила» того хорька. Она нас терроризировала, бегала по всей квартире, что-то грызла. Однажды поздним вечером, когда уже все улеглись, она по одеялу забралась на родительскую кровать. Почувствовав ее, папа с силой откинул одеяло, и она шлепнулась об пол. Но это ее не смутило, она продолжала безобразничать. Ставили капканы, оставляли приманки с отравой. Но ничего не помогало. Крыса обнаглела и никого не боялась. У нас в то время жил маленький цыпленок. Рыженький, с черноватыми перышками. Он был вроде члена семьи. Папа нашел его со сломанной лапкой, принес в дом. Кто ему перебил лапку, мы не знали. Хотя были соседи, которые, оберегая свой огород от вторжения клушки с цыплятами, бросали в них камнями. Так могли поранить и нашего Цыпушку. Маме-клуше приходилось оберегать свое потомство от хорька и от крыс, кошек и людей. Из спичечной коробки папа сделал тоненькие лучинки, наложил их на больную лапку, перевязал. Так цыпленок остался у нас. Прозвали его Цыпушкой, он реагировал на свое имя. Вскоре лапка Цыпушки зажила, сняли лучинки. Но он все-таки слегка прихрамывал. В одну из ночей мы услышали его писк. Зажгли свет. Он носился по квартире, то взлетывая, то прискакивая. А за ним носилась крыса Шушера, вот-вот готовая его схватить. Крысу прогнали, но мы знали, что она вернется. Цыпушку посадили на ручку двери, и с тех пор всегда на ночь он забирался на нее для ночевки.
В буфете водились рыжие тараканы. Я открывала дверцы буфета, звала: «Цыпушка! Цыпушка!» И он со всех ног спешил, помогая себе крылышками. Я его сажала на полку, и он быстренько клевал тараканов. Слышалось: тук-тук-тук. Он был очень дружелюбным существом, никого не дичился. Ему нравилось посидеть у кого-нибудь на плече; наклоняясь к уху, он будто бы что-то шептал по секрету.
Однажды папа выследил крысу. Она устроила себе гнездо в уборной. Через день-два мы сквозь сон услышали выстрел. Папа застрелил ее из пистолета. Он появился в дверях, держа за хвост дохлую Шушеру. Я заметила ее маленькие черные глазки, еще блестящие, слегка навыкате. И мертвая, она на нас наводила страх, а вот папа победно держал ее за хвост. Цыпушка успокоился, но спал по-прежнему на дверной ручке, чувствуя себя там в безопасности. Он уже совсем выздоровел, у него стали появляться перышки. Мы решили вернуть его к цыплятам, но среди своих соплеменников он чувствовал себя неуверенно. Его обижали, и даже мама-клушка прогоняла его. Пришлось забрать его и оставить у нас в доме. Так он и жил с нами, пока мы не собрались уезжать. Мама подарила свое куриное хозяйство знакомым. Пришлось отдать и Цыпушку, хотя нам трудно было с ним расставаться. Наверное, и он скучал без нас. Но что делать? Приходилось подчиняться обстоятельствам.
В 37-м и в последующие годы все чаще стали слышаться такие слова, как «взяли», «посадили», «забрали», «арестовали», «враг народа». Они произносились вполголоса, а то и шепотом. И конечно, нас, детей, родители оберегали. Папа приходил домой хмурый, с потемневшим лицом. «Кольку Сергеева забрали», – шепотом говорил он маме. «Ну, какой же он враг народа?» – недоумевала мама. Коля Сергеев был папиным другом, они вместе работали, как свои пять пальцев знали друг друга. Трудно было понять, что происходит. Через многие годы Николая Сергеева реабилитировали, восстановили во всех правах, в звании, он получил в Москве прекрасную квартиру. Но здоровье было расстроено, семья разбита. И это еще был не самый несчастный случай. Ведь сколько жизней было погублено понапрасну, сколько страданий пережито! Мама с замиранием сердца ожидала папиного прихода с работы. А вдруг и его тоже? Папа верил, что все эти акции – просто ужасная ошибка, что все выяснится. За своих друзей и соратников готов был ручаться головой, старался помочь. Уже после смерти папы в ящике его письменного стола, среди множества открыток, в основном поздравительных, я нашла одну от его старого сослуживца тех лет. Этот человек благодарил папу за его попытку помочь ему и его семье, когда он был несправедливо осужден. Благодарил папу за его гражданское мужество. К сожалению, фамилию его я не запомнила, а открытку, вместе с другими, оставила в столе. Сделикатничала, не взяла, думала: пусть останется у братьев в Москве этот архив, так же как и семейный альбом. Увы, открытка эта не сохранилась.