Многим еще «повезло»: не арестовали, не посадили, а только выслали из Хабаровского края как потенциальных агентов или шпионов. Шофер Вася, кореец, оказался в их числе. Его с семьей выслали в Казахстан. Кажется, он был тем самым шофером, от которого братик научился говорить: «Мы – шофер, мы все знаем, мы все можем». Пришлось покидать родные места, уезжать в дальние, чужие края. Женат он был на русской, были детишки. Переселялись целыми семьями, порой целыми народами – за «нелояльность».
Когда я в 50-х годах начинала свою педагогическую карьеру в Верхне-Чирчикском районе Узбекистана, то познакомилась там со многими корейцами, сосланными в те предвоенные годы. Они здесь прижились и сохранили свои обычаи, традиции. Их совхозы и колхозы были из самых богатых. Занимались они преимущественно выращиванием технических сельхозкультур. В школе, где мы преподавали (Эля, Мила и я), была одна учительница русского языка, кореянка. Она была из таких переселенцев.
Среди наших знакомых была семья Оляндеров (скорее всего, немецкого происхождения). Мама была в хороших отношениях с Кларой Оляндер. Они не то чтобы дружили, но многое их объединяло: забота о мужьях, о детях – они обе были женами военных моряков. Жизнь в таких закрытых зонах сближает людей, делает их отзывчивыми к бедам других, они быстрее находят общий язык друг с другом. А в семью Оляндеров пришла беда: был арестован отец семейства. Папа его хорошо знал, они были сослуживцами. Это был честный, верный воинскому долгу, порядочный человек. С ним случилось несчастье, он был несправедливо обвинен: «враг народа». Клара осталась с двумя малолетними детьми. Целыми днями она хлопотала о судьбе мужа, исходила все инстанции, старалась ему помочь, вытащить из той пропасти, в которую он попал. Она ходила и обивала бесчисленные пороги, а дети оставались одни: другого выхода не было. И наша мамуля пришла ей на помощь. Проводив папу на работу, она с нами выходила из дому и направлялась к Кларе. Братика Вову она несла на руках (ведь тогда не было колясок), он еще не научился ходить, а я цеплялась за полу маминого пальто. Наверное, была осень, так как нам встречались какие-то выжженные кустики. Дорога шла через пустырь и мне казалась необыкновенно длинной. Я хныкала: «Когда же мы придем? Еще долго?» Мама не обращала внимания на мое нытье: «Потерпи, скоро дойдем». Со временем я привыкла, и дорога мне не казалась уж нескончаемой. Вот мы входим в дом, без ключа. Клара, зная, что придет мама, дверь не запирала, и мы свободно переступаем порог. В комнате стоит запах детских писюлек и мокрых пеленок. Младший ребенок, мальчик, был в своей кроватке. Иногда мы находили его спящим, бывало и так, что он надрывался от плача, был голодным или мокрым (ведь тогда же не было памперсов). Мама одевала его в чистое и сухое, меняла постельку. Потом кормила жиденькой манной кашей. Иногда она ее сама и варила, если у Клары не было времени оставить еду для детей. Пока мама со всем этим возилась, я присматривала за Вовой. А если, на счастье, он спал, я играла со старшей девочкой.
Мы были с ней примерно ровесницы, как и братик с сыночком Оляндеров. Играли мы в замечательную игру. Отец их перед тем, как его забрали, построил из фанеры для своих детей дом с крышей, с окнами, со входом. Мы довольно свободно в него вмещались, вползали в этот дом. Если братик не спал, ему тоже разрешалось поиграть с нами «в домик». Моя подружка, хоть и не без ревности, мне разрешала. Она очень гордилась, что ее папа сделал ей такой подарок. Несомненно, она на всю жизнь запомнила его как дорогую реликвию. А потом мы собирались в обратный путь. Иногда дожидались прихода Клары, но бывало и так, что уходили, если она задерживалась. Такие визиты мама с нами делала не раз и не два. Они были довольно регулярными. К сожалению, добиться правды тогда не удалось. Оляндер так и остался под арестом. А Клара с детьми покинула этот край. У нее, кажется, нашлись где-то родственники, и она уехала к ним. Сейчас, когда я вспоминаю этот эпизод из нашей жизни на базе, мамин поступок мне видится как подвиг, хотя и скромный, но подвиг.