На ее глазах появились слезы, и она с мольбой посмотрела на меня. Внезапно я обрадовалась, что интуиция подсказала мне, чтобы я искала другое жилье. Эта женщина была какая-то странная. Она встала передо мной и схватила меня за руки.
– Вы не должны уезжать! – воскликнула она по-французски. И потом, вероятно, увидев на моем лице непонимание, перешла на английский и произнесла медленно и со страшным акцентом: – Жан-Пьер влюблен в вас.
– Что?!!
– Он любит вас, – повторила она и шагнула вперед, загораживая дверь моей спальни. – Вы не должны уезжать.
Начало осени принесло перемены в мою парижскую жизнь. Я уже несколько недель жила у Клотильды и чувствовала себя невероятно счастливой.
Если мне было особенно нечем заняться, кроме каждодневного поедания сыра и работы в кафе по выходным, то у Клотильды, наоборот, был поистине маниакальный график. Кроме работы в фуд-стартапе, где она познакомилась с Крисом, она работала моделью, безостановочно участвовала в элитарных тусовках и постоянно занималась в фитнес-центрах – несмотря на врожденное у французов отвращение к такой активности. Мы пересекались в основном по утрам за широкими, во французском стиле, чашами кофе или иногда вечерами за большим бокалами вина.
Наша дружба развивалась органично. Клотильда переводила мне слова и объясняла специфику французской бюрократической системы, когда я тонула в куче бумаг. Я часто спрашивала, не скучно ли ей помогать своей несчастной соседке, но она всегда настаивала, что нет, не скучно и что она понимает, каково приехать в новую страну, потому что в шестнадцать лет уехала в Англию для учебы в частной школе-пансионе.
Наблюдая за гламурной парижской жизнью Клотильды, я не могла понять, почему она взяла меня под свое длинное стройное крыло и предложила мне комнату. А еще, несмотря на ее доброту, мне по-прежнему не удалось выяснить, какие у нее отношения с Гастоном. Или, вернее, какие у меня с ним отношения – если они вообще были, так как я не видела его в кафе и ничего не слышала от него после того туманного ответа поздно вечером. Я лишь надеялась, что не потеряла шансы на новое свидание. Пару раз я чуть не сказала о нем Клотильде, но у меня не поворачивался язык из опасения поссориться с ней. Потом я решила, что пара бокалов
Но хотя мы с Клотильдой подружились после моего переезда, она по-прежнему скупо рассказывала о своей личной жизни. Как-то я все-таки спросила об этом, но она просто рассмеялась и ответила, что не хочет никаких серьезных отношений.
Когда она заблокировала мне дверь в спальню, я наговорила ей все что только могла, чтобы заставить ее уйти с дороги. Ее лицо исказилось от эмоций, и я испугалась, что недооценила ее и что она способна на многое и сейчас придушит меня. Ужасно испугалась.
– Мне очень жаль, но я просто не влюблена в вашего сына, – решительно заявила я.
Но она, казалось, не хотела мне верить.
– Честно признаться, мне очень нравится быть одной, – настаивала я, на этот раз чуть настойчивей. У нее сморщилось лицо.
При виде слез у этой высокомерной женщины я почувствовала вину за свою резкость и стала ее утешать.
Последовала долгая беседа, бо́льшая часть которой велась через переводчика на телефоне. Я узнала, что бедная женщина хотела найти Жан-Пьеру хорошую девушку, чтобы после этого они уехали из ее квартиры. Она хотела пожить перед смертью одна.
– Я понимаю вас, – сказала я; мне тоже хотелось жить одной, а не с ней и ее сыном.
Потом она объяснила, что Жан-Пьер часто пристает с расспросами к ее друзьям, когда они приходят к ней, да так, что они чувствуют себя неуютно.
Я понимающе закивала.
– Он очень бережет меня, – пояснила она.
Я кивала и кивала.
– Особенно он пристает к одному джентльмену, который приходит поздно вечером, – мрачно продолжала она.
Я только теперь сообразила, в чем все дело.
