— Простите, господин обервахтмейстер! Капрал Линтен! — одним глазом косясь на меня, он поправляет себя, как может.
— О, безнадежный Остланд, — обервахтмейстер машет рукой. — Хорошо, обойдемся без формальностей. Рассказывай, капрал Линтен!
— Нам сообщили, — начинает Линтен, — что здесь болтаются подозрительные типы, смахивающие на жидов. Оказалось, правда, здесь скрывались жиды! Увезли их улицу Алнас. И одного латыша, предателя. Теперь приехали за Матисом Биркенсом, он хозяин этого дома. Тогда не застали, поэтому приехали еще раз. Господин обервахтмейстер, мы действуем по приказу полковника-лейтенанта Осиса!
Почему он не рассказывает, что застрелили Бориса? Потому ли, что труп не мозолит глаза, куда-то запропастился? Выходит, я облегчил ему отчет перед немцами.
— Слава Богу, на этой улице проживают сознательные граждане, и у них сердце болит от того, что рядом грязное логово жидов и предателей, — не вытерпев, по-латышски добавляет Петерис. Он с ненавистью смотрит на меня.
Сознательные граждане? Мои миролюбивые и общительные соседи донесли в полицию?! Как?! Не могу поверить. Казалось, все мы живем дружно, нередко выручаем друг друга, и тут на тебе! Морды любезные, а на самом деле… Может, кто-то втихаря держал зуб на меня? Не могу вообразить… и за что? Даже взгляда косого не припомню. Если б был, то я бы заметил… Ах, земля, расступись! Кому из них больше руку нельзя подавать? Стыд за Иуду из наших земляков жжет куда больнее, чем немецкие издевки.
— Ах так… и кто такой Матис Биркенс? — выслушав рассказ капрала, спрашивает командир фрицев. — Жид, латыш?
— Латыш… по документам латыш.
— Вот! Бюрократы… — обервахтмейстер поворачивается к своим. — Твои доносчики даже не знают, кто живет по соседству? Иди-ка посмотри, капрал!
Семеро вооруженных людей становятся полукругом и смотрят на мое достоинство.
— Теперь ты видишь, кто он, твой земляк?
— Честное слово, мне эта морда уже казалась подозрительной, но как я мог догадаться, — оправдывается Петерис, повернувшись к капралу.
— Теперь вижу, что в документах, утвержденных управлением Рейха, об этом ничего не сказано, — не смущается капрал.
— Управление Рейха работает безукоризненно, ошибки допускают местные чиновники. Это даже не халатность, а намеренное преступление со стороны латышей, — немец угрожающе выпрямляется.
— Простите, господин обервахтмейстер!
— Ах, так ты все-таки жид, так получается? — Петерис наступает на меня. — Спроси у господина обервахтмейстера, могу ли я дать ему в морду за вранье?
Капрал переводит просьбу Петериса и объясняет причины, и обервахтмейстер, после короткого раздумья, стягивает губы в кривой усмешке и, соглашаясь, машет рукой.
— Ну… если он как сосед от этого получит удовольствие, пожалуйста. Только без крайностей, мне его нужно доставить в гетто. Покойников там не принимают.
Сначала Петерис врезал мне по носу. Мелкие кровеносные сосуды лопнули, чувствую, красная юшка уже течет по губам. Тут же следует удар по травмированной челюсти. Боль невыносимая, как бы там снова что-то не треснуло. Удар по другой щеке задевает губу, потом в глаз. Взгляд затуманивается, спущенные штаны мешают держать равновесие, я падаю. Петерису это не мешает, теперь — ногами в тяжелых башмаках. Сжимаюсь в комок, колени прижимаю к груди, чтобы труднее было попасть в чувствительные места. Руками закрываю лицо и уши. Боязно, как бы не прыгнул сверху и что-то не сломал, но, к счастью, такая идея не навещает его голову. Чувствую, Петерис пинает меня куда попало: плечи, бедра, ноги, сплевываю мерзкую кровавую слизь со вкусом свинца. У нас в школе был закон «Лежачего не бьют», но это было так давно… Распластанный на полу, почему-то вдруг вспоминаю, как, будучи малышом, играл на этих самых досках, а где-то неподалеку слышались мамины шаги.
— Стоп, хватит, нечего калечить рабочую силу, — немец оттаскивает Петериса и смотрит на Линтена. — Теперь, капрал, идите, дальше мы сами справимся.
— Да, господин, но… как же я выполню приказ?
— Что вы себе позволяете? — озлобленно говорит фриц. — У меня приказ, приказ Хейзе, а вы свой приказ Осиса можете засунуть себе в задницу. Ясно?! А теперь я приказываю вам — кругом и шагом марш!
— Слушаюсь! — за время службы в полиции Линтен уже понял, что приказ латышского полковника может отменить любой немецкий унтер-офицер. — Но где…
—
Я поднимаюсь и наконец могу застегнуть брюки. Вынимаю носовой платок и прижимаю к носу. Белая тряпочка быстро краснеет. Синяков, наверно, ого-го сколько. Стон вырывается сам собой, и за ним как будто следует эхо. Откуда? Простонал еще раз — и тишина. Нет, показалось, это от ударов звенит в ушах. Казалось, будто звук шел со стороны фотошкафа, но ведь там же никого не может быть… Ах ты, боже… А если Ребекка там спряталась, на верхней полке… Как бы невзначай смотрю на солдат, кажется, они ничего не расслышали.
