— Эй, что-то он хреново выглядит, — Хорст кладет ладонь мне на лоб. — Ух, горячая!
— Совсем с ума сошел? К жиду можно только стволом прикасаться, — Видеманис сплюнул. — Не понимаю. Бывает, прямо на месте стреляют, а тут больного вези. Надо было шлепнуть да там и оставить.
— Приказы не обсуждают, — Хорст не склонен к вольнодумству.
— Да, да… наш ругает бюрократию, а сам не лучше. Выполняет все приказы до последней запятой. Везем полумертвого жида, как последние идиоты. Надо было заставить бежать, пиф-паф — и готово. Давно б уже лежали в кроватке и видели четвертый сон.
— Да…
— Хорст, откуда у тебя рукавицы? — Видеманис трет замерзшие пальцы.
— Мама прислала.
— Ясно… надо будет тоже маме написать.
От сознания того, что я еще жив только благодаря педантичности офицера, озноб прошибает еще сильнее.
Все последние силы, что еще теплились в теле, иссякли, а с ними и ощущение равновесия — из кузова вываливаюсь на четвереньки. Меня передают из рук в руки. Сначала нужно миновать помещение охраны, в котором полно полицейских — и латышей, и немцев. После обыска и улаживания формальностей меня передают местным еврейским блюстителям порядка. Они вооружены резиновыми дубинками — просто насмешка, если сравнивать с карабинами у немцев. На рукаве — белая повязка со звездой Давида. Они должны подыскать мне место жительства и потом сообщить в еврейский совет, куда меня поселили. Они лопочут на идиш, но я ничего не понимаю. Отдельные слова слышал, встречается что-то немецкое, но этого мало. Всплывшие в памяти крохи древнееврейского тоже не помогают. Но по взволнованным голосам и мельтешению рук могу предположить, что найти свободный уголок не так и просто. Обращаются ко мне, но я показываю знаками, что из сказанного я ни бэ ни мэ. Они непонимающе переглянулись и спросили сначала по-немецки, а потом по-латышски, не из курземцев ли я, там многие обходятся без идиш.
Покоя ради киваю головой. Какая разница, откуда я? Удивляюсь — неужели они не видят, что я не еврей? Мне кажется, сам я довольно точно могу по внешнему виду определить, кто латыш, кто немец, кто русский, кто еврей, и всегда казалось, что и другие так же, особенно уж евреи по отношению к своим. Но, наверно, я слишком многого хочу от них в эту ночь — темно, у меня лицо в синяках и присохшей крови, и шапка натянута по самые уши.
Блюстители рассказывают: все уголки гетто уже набиты под самую завязку и даже больше. По норме полагается четыре квадратных метра на человека, но не все могут похвастаться столь большой площадью. Есть ли у меня родственники, друзья, знакомые, кто мог бы потесниться? Качаю головой. Как это, нет? Откуда ты такой взялся, с Луны свалился или с Марса прилетел? Ах да, правильно, из Курземе. Из Лиепаи, из Айзпуте, из Талсы? Не нужно было тебе в Ригу срываться, вишь, как быстро поймали. Развожу руками — так вышло. Никого с моей фамилией они не знают. А нет ли ошибки, может, я не Биркен, а Биркан, Баркан, Баркин, Беркин, Версии? Или Биркман или Биркенфельд? Нет. Тяжело крутить головой слева направо, в ознобе ей куда легче болтаться вверх-вниз. И рот нужно держать на замке, а то еще не так поймут.
Думай, Матис, думай. Неужели не знаешь ни одного еврея? Ну, как же! Хильда, Борис и Ребекка! А если Хильду и, не дай Бог, Ребекку тоже увезли в гетто? Нет, полицай сказал, на улицу Аннас. Да и, если они здесь, их фамилию не помню. Рудис однажды обмолвился, но я не запомнил. Сам виноват. За свои же деньги лежу в канаве и плачу… Ах! Еще же Гец, Циля и Реня, ну и что, их тут нет, да и их я, считай, совсем не знаю. Этельсоны! Этельсоны, определенно, здесь, и они могли бы сказать, что я латыш и… и, может, меня выпустят?!.. Ха-ха, чего захотел! Выпустят и пристрелят как предателя или, в лучшем случае, посадят за другую решетку как еще большего преступника. Или… в голову пришла очень неприятная мысль. Если обитатели гетто узнают, что я латыш, как они меня примут? Кто знает, как они настроены. А что если потребуют меня к ответу за жестокость земляков? Никакому Арону не придется по приказу Моисея бросать жребий, чтобы выбрать козла отпущения. Сгожусь на оба случая, что на убой, что для изгнания в пустыню… Нет, что-то у меня фантазия разыгралась. Я же здесь с ними на равных. От лихорадки и не такое взбредет в голову.
Мои поводыри отступили на несколько шагов и совещаются. Не разобрать, о чем речь, но, судя по приглушенному тону и взглядам, что они бросают на меня, у них возникли подозрения. Да оно и понятно — на идиш не говорит, никого не знает, может, изображает немого, чтобы язык не выдал, да еще и трясется от волнения, так, что зубы стучат. А вдруг я шпион и провокатор, подосланный немцами? Ну да, конечно — а перед этим позволил себе синяков наставить, чтобы выглядел пострадавшим. Вряд ли они меня таким считают, я и сам в плену больных мыслей.
Пишу им: я болен. Да, мы видим, что не здоров. Бывает, прикидываются, чтобы не работать, но ты точно выглядишь больным. Ну, что вести тебя к врачу?
