А-а, выдыхаю я и киваю головой — да, к доктору хочу. Хорошо, тогда пошли на улицу Лудзас, говорит один, другой объясняет, там больница, третий добавляет, тебе туда нужно. А-а! Здорово! Не ожидал, что тут есть своя лечебница. На ногах едва держусь, но надежда оказаться в тепле несет вперед.
Столбик термометра под мышкой поднимается до отметки сорок один и один. В лазарете тесно, но для меня, в горячке и лихорадке, постельное место находится. Не знаю, от перемены места или от чего другого, но горло пересохло и напал неодолимый кашель. Сразу потянулся за кодеином, но потом передумал. Больница не опера, здесь кашляют от души. С медикаментами — полный швах, но мне и не нужно. Если организм хочет жить, пусть сам борется. А я хочу только одного — заснуть. И храпеть вместе со всеми. Сон подступает, но кашель, зараза, громко его обгоняет. Стараясь не шуметь, укрываюсь с головой, но толку мало, дышать нечем. Наверно, уже всем надоел. Никто громко не возражает, но большинство, перестав посапывать, копошатся, ворочаются. И с явным укором. По крайней мере, мне так кажется. Среди ночи нарушил покой, да еще и разбудил таких же — раскашлялись то тут, то там. Один заходится особенно глубоко, кажется, сейчас легкие вылетят. Мой кашлик, что и рядом не стоял, стыдливо затихает. Пока он не накатил снова, быстренько засыпаю.
СТИХОТВОРЕНИЕ
ОТРЕЧЕНИЕ
Просыпаюсь, вокруг темно. В голове больно пульсирует, кажется, грудь разорвется от глубокого вдоха. Старайся дышать неглубоко и спи дальше.
Сквозь веки чувствую свет, но открывать глаза нет ни малейшего желания. Нужно нырять обратно, пока плывется между сном и явью. Спи, Матис, спи. Спящим легче живется.
Проламываюсь через джунгли Конго, за мной гонятся гиены, за ними облако москитов. От тропической духоты просыпаюсь. Смахиваю пот со лба, с шеи, откидываю одеяло, но ничего хорошего — волна прохлады слишком быстро уносит теплую сырость. Тело обдало холодом, кажется, сейчас покроюсь льдом, как корабль в арктическом море. Натягиваю одеяло обратно. Утренний свет еще не брезжит, нужно спать дальше, но сухая рубашка не помешала бы. Поднимаясь в кровати, слышу незнакомый скрип и только теперь понимаю, где нахожусь. Живот свело. Откидываюсь обратно — нет смысла вставать и идти к шкафу, его же тут нет. Щипай себя, сколько влезет, дома не проснешься. А-а-х! В памяти всплывают недавние события, и тут же начинает щемить челюсть, саднит губа, щека, бровь — везде, куда меня били. В лоб и виски будто гвозди загнали. Какое-то время мои мысли барахтаются в горьких водах постигшей меня судьбы. Срываюсь в пропасть отчаяния, дальше некуда. Но через мгновение — наступает бездумный покой. Будто сознание отдыхает перед прыжком. А потом собирается с силами и прыгает. Высоко забраться не удается, и все-таки это лучше, чем чувствовать себя в полной заднице. Если так подумать, могло быть и хуже. А ведь нет.
Повернувшись на живот, засовываю руку под кровать и нащупываю рюкзак. Взял ли я с собой белье? Кажется, да… да, есть. Сухая ткань на теле, совсем другое ощущение.
К сожалению, хорошо стало ненадолго — пот течет изо всех пор, во рту суше, чем в пустыне, в легких нехороший свист, а в горле опять начинает зудеть. Придется таблетку принять, пока не поставил всех на уши. Может, и голова пройдет. Богом клянусь, если б мог, открутил бы и выкинул в мусорник.
Приглядываясь глазами, попривыкшими к темноте, замечаю на табуретке что-то, очертаниями похожее на кувшин. От жуткой жажды фата-моргана шалит? Нет, руки ощущают реальный кувшин, и в нем действительно есть вода. Жаль, маловато, а то пил бы и пил еще. Взахлеб. К сожалению, в ночной темноте вряд ли доберусь до источника, нужно потерпеть до утра. Если начать вспоминать все, что приключилось, кажется, ночь никогда не кончится. Таких долгих ночей не бывает.
Ворочаясь в полусне, слышу, как говорят на нескольких языках, по крайней мере, на четырех — еврейском, латышском, немецком, русском. На каком — больше, на каком — меньше. Языки свободно перетекают один в другой, как кому удобнее.
