Потом нужно будет отыскать мой блокнотик, так будет удобнее. Кто его знает, на сколько вопросов еще придется ответить. Скажу ему все, как есть, что я — латыш, латышом буду, латышом навеки останусь. Из Торнякалнса.
— Латыш? И что ты тут потерял? — Лейба усмехается. — Ай-яй-яй, и чего это ты так интересно морочишь мне голову?
Вздыхаю. Вот беда — говоришь правду, а никто не верит. Воистину прав был Вольфганг, когда говорил, что в наши дни легче поверят лжи, чем правде.
— Надеешься выбраться отсюда?
— Э-э, — такому доходяге, как мне, нечего строить воздушные замки.
Вспоминаю, о чем подумал, когда встретил стражей порядка в гетто. Пишу: «А разве не видно, что я не еврей?» Лейба внимательно рассматривает меня со всех сторон.
— Думаешь, я ясновидящий? На мой взгляд, да, но с тем же успехом — и нет. Будь у тебя нормальное лицо, то, может быть… знавал я одного ребе, так тот определял безошибочно. Но его здесь нет, — устав опираться на локоть, Лейба откидывается на кровать. — Ты тут, так чего спорить. Лучше думай, как выжить. Вижу, ты не ешь в последние дни. Согласен, пайка тут
— Э-э, — спешу написать, чтоб не волновались за меня.
«Лечусь голоданием. Мне и не хочется есть». Прочитав, Лейба молчит. Очень неприятно молчит.
— Но это же кощунство, — наконец он отверзает уста. — Люди за кусок готовы последнюю рубашку отдать, а ты…
— Ну, не совсем так, — возражает другой сосед Лейбы. — Я у Йоэльсона видел ящики с консервами, круги копченой колбасы, не меньше дюжины, мешок муки, какао и… и это только то, что видел, а я-то не все видел.
— А я видел, как из помойной ямы вытаскивали картофельные очистки, — Лейба не остается в долгу. — До того, как я попал сюда, каждый день по десять попрошаек порог обивали. А что, к тебе, Гирш, не приходили?
— Случалось. А ты подавал им?
— Ну, конечно, давал. Но не всем. Быстро понял, что не все бедные — бедные. Есть те, у кого желудок пустой, но хватает и таких, что прикидываются, а сами богаче подающих будут. И среди них разные попадаются. Для одних попрошайничать как профессия, как спорт, а у других и вовсе башку скрутило. Боятся притронуться к своим запасам, живут в смертельном страхе, что продукты закончатся и они помрут от голода. Паникеры, неизлечимо больные. Им можно только посочувствовать.
— А вот молодой человек не боится умереть с голоду, — говорит Гирш в мою защиту. — Он делает все, как ему вздумалось, и пускай, может быть, ему надо только так и никак иначе. Что ты к нему прицепился?
— Я? Ничего я не прицепился, просто высказал свое мнение. Ради Бога, хозяин — барин. Хотел угостить сэкономленным печеньем, ну, а на нет и суда нет. Лейба дотягивается до мешочка из бурой ткани и кладет его себе на грудь. Он будто говорит сам с собой, но так, чтобы я слышал.
— Печенье к чаю. Хм-м, а может, телятины? — он поднимает консервную банку. — Это оставим на потом.
Ах, ты, Лейба-искуситель, все-таки вынудил меня сглотнуть слюну. Но не надейся, не сдамся.
— Когда мои запасы иссякнут, и я буду ходить с протянутой рукой, — вздыхает Лейба. — Нет, с моими высохшими ногами не получится. Буду лежать и голодать, как ты. Да куда ты, бедняга, денешься.
Не поднимая головы, Лейба окидывает взглядом палату. Другие тоже скромно поднимают свои запасы, но не все. Те, у кого нет запасов, незаметно косятся на тех, у кого есть, и терпеливо ждут угощения.
— Не верю, что без хлеба можно выздороветь. Это придумали в голодные времена, потому что ничего не было. Чтобы победить болезнь, нужна сила, а сила приходит во время еды. Сломанную ногу тоже будешь так лечить?
— Э-э, — конечно, нет, но нечестно сравнивать механическую травму и инфекционное заболевание.
Не могу удержаться, чтобы не написать про Моисея, который сорок дней обходился без еды и воды на вершине Хореба, и про Элию, который так же долго постился по пути на эту же гору. И что другие тоже постились.
— Но ты же не Моисей и не Илия! — Лейба выпучивает глаза. Потом поворачивает голову в сторону дверей и прислушивается. — Сейчас придут.
