Ничего заслуживающего внимания не слышу, но он оказывается прав. Видимо, разбирается в больничных порядках на слух. В палату входит щуплый старичок с подносом, на котором стоят мисочки с картошкой. Выдав каждому по порции, он уходит за чаем. Мне приспичило в туалет. Нездоровая слабость по-прежнему валит на матрас, и шевелиться нет ни малейшего желания, но вставать придется. Наконец, нужно попробовать управиться самому, но не уверен, что помню, как туда идти. Пишу, спрашивая у Лейбы. Он удивляется моему вопросу, но объясняет. Опираясь о края кроватей, выхожу. В голове гудит. Накатывает жуткий кашель, будто недовольный тем, что его разбудили. Впрочем, дело привычное. Громко кашляя и потея, кое-как доковылял до уборной. Не так и плохо, похоже, жить буду. Если бы при движении голова не раскалывалась, смог бы и дальше пройти. Впрочем, двигаться не главное — если бы удалось как-то вырваться из этой проклятой и непроходящей хандры, я был бы самым счастливым человеком на свете.
Посижу на горшке, пока они там едят. Глупо смотреть, как другие жуют, и ждать, когда они закончат. Здесь, по крайней мере, спокойно и можно не думать. Не думать о еде. Казалось же, вроде и не хочется, но достаточно было одному почавкать… Нет, я железно решил, соблазну не поддамся. И нечего дергаться, слыша его примитивные издевки.
Не понимаю, откуда оно взялось, если я так долго не ел? Поднимаюсь, порядком облегчившись, даже в голове прояснилось. Зато стало холодно. Быстрее под одеяло! Стены коридора и перила помогают двигаться вперед, но не к цели. Войдя в палату, удивленно пялюсь на женщину в моей кровати, на Лейбу, у которого вдруг исчезла борода, пока не понимаю, что заблудился. Следующую дверь лишь осторожно приоткрываю. Что за дела, опять не туда! После четвертой неудачи сердце начинает колотиться. Что делать? Тащиться обратно в уборную и пытаться вспомнить путь еще раз? Только где она, эта уборная? Я шел по лестнице… вверх или вниз? Но почему по лестнице? До этого ведь, кажется, не шел. Воистину, бес попутал. В детской больнице все было как-то по-другому… Ой! — уже пройденные маршруты перепутались с новыми направлениями и привели в тупик. Ясно. Медленно и обдуманно отыскиваю исходную точку — туалет, а потом, шаг за шагом, наконец — нахожу свою кровать.
Озноб не проходит. Кажется, в помещении становится все прохладнее. Будто больничная печь погасла. Натягиваю на себя все, что есть в сумке. Даже лыжную шапочку. Если так пойдет дальше, придется натягивать валенки. Лейба дремлет, последую его примеру. Укроюсь одеялом и пальто. Нет, пальто лучше надеть.
— Ты ведь в синагоге служил, правда?
— Да.
— Замечательно. Я человек светский, в религии мало что понимаю, но ты-то наверняка Тору знаешь наизусть?
— Обижаешь. И Невиим и Кетувим, весь Танах[73] знаю.
— Молодец. Вот скажи мне: у нас пост в день Йом Кипура[74].
— Да.
— И других постов нет?
— Нет.
— Вот и я думаю, что хватит. Те времена давно прошли.
— Прошли.
— Но вожди, пророки, те-то голодали подольше, правда же?
— Моисей постился сорок дней, искупая грехи Израиля, поклонение золотому тельцу…
— Ну, кто про Моисея не знает, а другие?
— Тебе что — их всех поименно?
— Ну… сколько сможешь.
— Надо подумать… После смерти Саула жители Ябеша постились семь дней. Даниэль постился три недели, моля о прощении за безбожие народа. Иосафат провозгласил пост на всей Иудее при угрозе нападения Моава и мехунийцев. И король Ниневии тоже, чтобы упасти город от разорения. Люди не ели и даже скот не поили. Закутывались в холщовые мешки, посыпались пеплом и, взывая к Всевышнему, каялись в прегрешениях. Господь услышал их, и Ниневия осталась нетронутой.
Когда же злобный Хаман вознамерился уничтожить иудейский народ в государстве Ахашвероша, Эстер и другие иудеи города Сус постились три дня и три ночи перед тем, как Эстер отправилась к королю.
— И пост ей помог?
— Да, и не только. Без находчивости Эстер они бы не выкрутились. Она была не только богобоязненна, но и умна.
— А еще?
— Ну… Давид постился семь дней во время болезни сына, но мальчишка все равно помер.
— Как же так?
— В этом есть иной смысл.
— Какой?
— Погоди, сейчас открою и переведу, чтобы ты не сомневался. Так… вот с этого места: «И Давид спросил у слуг: «Что, умер ребенок?» «Умер», — ответили они. Тогда Давид поднялся с земли, омылся, умастился благовониями, переоделся и пошел в Святилище Господне, чтобы поклониться Ему. Вернувшись к себе, он потребовал пищи и, когда ему подали, поел. Слуги спросили: «Что это значит, как понимать: пока жив был ребенок, ты постился и плакал, а когда ребенок умер, ты встал и принялся за еду?» Он ответил: «Пока ребенок был жив, я постился и плакал, всё думал: может быть, помилует меня Господь и дитя будет жить? А теперь он мертв, зачем мне поститься? Разве можно его вернуть? Я когда-нибудь отправлюсь к нему, а он ко мне не вернется». Давид утешил Вирсавию, свою жену, и был с ней и спал с ней. Она забеременела и родила сына; назвали его Соломоном, и был он угоден Господу».
