— Это с той территории, которую вчера огородили?
— Да. Всем нужно убраться.
— Нам тоже?
— Вам-то с чего? Вы же на другой стороне. Спите себе спокойно.
— Там семья моя, ты понимаешь?
— Ну, тогда…
— Но зачем? Куда им всем теперь деваться?
— В самом деле. И так уже — как селедки в бочке, и вот еще… Они просто издеваются.
— К издевательствам уже, считай, привыкли. А если они задумали что-то похуже?
— Что ты имеешь сказать? Не буди лихо, пока оно тихо.
— Не понимаю, с чего вы так паникуете. Посудите сами. Если место освобождают, значит, есть интерес разместить там что-то другое.
— Что?
— Поживем — увидим.
Снаружи царит лихорадочная суета. Люди несут, тащат, везут свои вещи в детских колясках и санках, уходя с только что огороженной территории.
— Пап, я пойду помочь Прухам, — сын Гирша натягивает шапку.
— Не делай мне больную голову, ты же к своей Иде пойдешь.
— Да, к Иде, — сын поспешно скрывается в дверях.
— Не люблю я этих Прухов, но раз так, пускай идет, — Гирш смотрит в потолок. — Вряд ли у них что-то сладится, мы очень разные.
— Так то раньше было, а теперь мы, как в бане, все равны, — говорит Лейба.
— Да, но, когда все кончится, мы снова станем разными.
— Нет, когда все кончится, вы будете равнее равных.
— Смеешься? Тебе бы только позубоскалить.
Гости сегодня идут один за другим, и каждый с новостями.
— 29 ноября, то есть завтра, всем трудоспособным мужчинам в возрасте, начиная с семнадцати лет, с утра нужно собраться на улице Садовникова.
— Пошлют на работу?
— Да на какую работу? Увезут.
— Куда?
— А что, парень Гирша ничего не сказал?
— Может, не знал еще.
— Знал-не знал, какая разница, к нам это не имеет никакого отношения.
— К тебе-то — да, у тебя дочки, а вот к моему сыну — очень даже имеет. Кого летом в Бикерниеках постреляли? Именно мужчин в силе.
— Да, но, поверь мне, теперь их не тронут. Раз там написано работоспособных, таки так оно и значит — для работы. Немецкая прямолинейность выдает их планы.
— А что было в тот раз?
— В тот раз, в тот раз… в тот раз было начало войны, и они не подумали, что позднее им понадобятся рабы. Может, боялись, что мужчины окажут сопротивление. Теперь опасаться нужно старикам, женщинам и детям. Для немцев — лишние хлопоты. Прошу пардону, но мне так кажется.
— Между прочим, от нас тоже никакого толку.
— Как это… ты что, спятил, больных же нельзя трогать. Мы тут лежим спокойно и никому не мешаем.
— Про других тебе все ясно и понятно, а как про себя — так вдруг поглупел, как дитя. А про яд в чае не слыхал? Нас тоже могут угостить.
— Ну… я к чашке больше не притронусь. Буду пить только из крана.
Врачи и сестры милосердия, скрывая тревогу, стараются успокоить нас — мол, эти распоряжения относятся только к здоровым. Но унять сомнения им не удается. Почти у каждого есть что сказать. Мнения разные, но всех объединяет страх.
— Хватит молчать, говори, что еще стряслось.
— Вышел приказ номер два: работоспособным мужчинам, женщинам и детям нужно готовиться к перемещению в лагерь. Каждый может взять с собой вещей, не больше двадцати килограмм.
Все умолкают, но ненадолго. Неведенье рвет тишину в клочья.
— Ах, ты Господь Цебаот, и куда?
— В Польшу.
— Откуда ты знаешь?
— Фукс так думает. Там строят лагеря.
— Иты веришь Фуксу?
— Не верю, но он так сказал.
— Зачем им нужно разлучить нас?
В палату входит доктор Блюменфельд. Все смотрят на него. Уж Блюменфельд должен знать больше других; помимо врачебных обязанностей, он еще работает в еврейском совете гетто — юденрате.
— Доктор, что происходит?
— Мужчин разместят в
—
— Там, откуда сегодня люди выехали. Остальных отправят в лагерь на работы полегче.
— Куда?
— Немцы не говорят ничего определенного. Кто-то считает, что в Люблин, но…
— Я же сказал, что в Польшу!
— Это пока только слухи.
— Вы сказали — в лагерь на работы полегче. Что там придется делать?
— Трудно сказать.
— Да… кто знает, что у них на уме, но уже так много домов разрушено. Если бы надумали строить новые, мне как архитектору скучать не пришлось бы.
— Размечтался. Если что и понадобится, только для фронта. Скажем, патроны делать.
— Что? Мне — делать патроны? Да они тогда были бы самыми большими дураками в мире. Патроны пускай делают сами. , что удумали!
— А что с нами будет?
— Что будет, что будет… Кого ты имеешь в виду?
— Ну, нас, кто тут лечится.
— Я очень надеюсь, что больницу они не тронут, — говорит врач.
— Я тоже так думаю, — добавляет сестричка.
— Думаете?
— О чем ты думаешь?
— Ни о чем не думаю…
— Я же вижу.
— Думаю, не нужно ли уже заранее попросить сладкого чайку.
— Ну, знаешь. Лучше не думай.
— Нас всех убьют. Всех.
— Нет, не может быть. Ты знаешь, сколько нас тут? Тридцать тысяч! Может, сотню, ну, несколько сотен, если уж совсем с ума сойдут, но не поголовно же!
— И такое бывает. Османы в Муше за раз сожгли пять тысяч армян.
— Кто про тех армян помнит…
— Я помню.
— Не знаю, как там было в Муше, но я не верю, что нас сожгут. И где? В Риге такого места не найти, все это слишком сложно.
— Тогда расстреляют или отравят газом.
