Как только вечерний сумрак сгустился до тьмы, полицейские стали выгонять людей из домов. Слышно выстрелы, но отсюда не разглядеть, убивают кого-то или только запугивают. Скорее всего, и то, и другое. Вскоре на проезжей части собирается много людей, пришли со свертками, чемоданами, рюкзаками. Часа два мерзнут, а потом шуцманы куда-то исчезают. Оставшись без сторожей, люди какое-то время еще непонимающе ждут, а потом понемногу расходятся по квартирам. Может, что-то пошло не так и перемещение отменили?
Изнуренный вкусом свинца, я уже столько раз сплевывал в тряпку, что с нее капает. Выбрасываю ее в мусорник и отрываю новый кусок от простыни. К чему мне простыня, если сплю в одежде и валенках. Хочется упасть на кровать. От того, что весь день проторчал у окна, глаза слипаются.
Я, считай, почти уснул, когда у кровати появляется Коля.
— Вставай, Матис! Хорош дрыхнуть!
Послушно встаю и следую за ним. На улице, запряженный в сани, нас ждет Принц тетки Алвины.
— Садись! — Коля устраивается впереди, я за ним. — Н-но! — мастер натягивает вожжи, конь вскидывает голову и трогается. Мы едем по шоссе, потом сворачиваем в сосновый лес. В лесном прогале между деревьев зияют огромные ямы. Приглядываюсь — они полны трупов. Слой за слоем, как шпроты в банке. Ряды мертвецов тянутся вглубь леса, а из ям выбираются живые люди и уходят. Тоскливые солдаты засыпают бренные останки землей и, кажется, не обращают внимания на уходящих.
— Поехали домой, Матис, — Коля разворачивает сани, и мы оказываемся в чистом поле.
Домой? Да, хочу домой. Жеребец бежит проворно, полозья скользят по заснеженному простору, сияющему на солнце, до самого горизонта ни домов, ни деревьев. Воздух приятно бодрит — не упомню, когда дышал таким чистым и прозрачным. И во рту ощущение свежести, от вкуса свинца не осталось и следа. Мы пересекаем реку, похоже, Даугаву; лед тонок и прозрачен, вижу окуней, плывущих против течения. В толстом шерстяном одеяле так хорошо, что слов не подобрать. Не чувствую ни рытвин, ни кочек, кажется, что сани и вовсе земли не касаются. Так можно лететь до бесконечности. И все же плавное движение понемногу замедляется, Коля останавливает Принца у рощицы. Где мы? Кладбище Зиепниеккалнса? Да, поодаль виднеется дом Алвины — как-то странно выглядит, будто покосился, ушел в землю, покрылся сажей. Мы выходим и идем по тропинке между заснеженными памятниками, крестами, пока Коля не останавливается у большого гранитного столба. Хочу прочитать, кто тут похоронен, но надписи нет.
— Был в бункере с остальными, но немцы нас засекли и забросали гранатами. Ход засыпало, эти решили, что с нами покончено. Взорваны и погребены. Ни хрена! Докопался до кладбища и вылез тут. — Коля отталкивает камень в сторону. — Помнишь, это ты же как-то посоветовал вход делать на кладбище?
— Да, помню.
Это я своим ртом выговорил?! Чудеса…
— Коля, я опять могу говорить!
— Слышу, слышу.
— Как здорово!
— Да, тут все становится на место.
— Слушай, а почему мы на кладбище? Ты же обещал домой отвезти.
— А отсюда путь короче.
Под памятником Коля смастерил лестницу, ведущую под землю. Мы спускаемся вниз довольно долго — ну и закопался. Пытаюсь считать ступеньки, но сбиваюсь, увидев яркий свет, идущий снизу. Электричество провел? Вдруг у меня закралось сомнение — может, Коля на самом деле убит, только не знает об этом. Становится жутковато. Он теперь стал призраком и ведет меня в ад? Тот свет, скорее всего, от костров, разведенных чертями.
— Коля!
— Что такое?
— Аты уверен, что немцы тебя не убили?
— Ты что, сдурел? Как бы я сейчас с тобой разговаривал?
— Не знаю… может, ты мерещишься.
— Не болтай ерунды и спускайся. Тебя все ждут.
— Все?
— Ну… все — не все, но те, кто собрались, хотят тебя видеть.
Замечаю Алвину. Она улыбается мне и молча отходит. Вопросительно смотрю на Колю.
— Да, она тоже не хотела оставаться наверху. Наконец нашла своего Густика. И счастлива.
— Как? Но он же… ты же сам его… ничего не понимаю.
— Что тут непонятного? Я же возражаю — свою вину нужно искупить. Что есть, то есть, дела нужно привести в порядок. Это тебе любой бухгалтер скажет.
Адского котла внизу нет, свет идет от огромной лампы, висящей высоко в воздухе. Ну и бункер сварганил, потолок выше, чем в Опере. Да что там в Опере, так светло, что не разглядеть, где что начинается, а где кончается.
— Мне пора копать, — в руках у Коли лопата, он делает шаг в сторону и исчезает.
Передо мной вырастает Рудис.
— Рудис! — не передать, как я рад. — И ты тут! И живой. Я боялся, что тебя застрелили.
— Куда там. Живей живого. Живее, чем на земле. А вот и Борис.
Борис сидит за пианино, а Гец, Реня, Циля и еще кто-то слушают. Не могу определить, что он играет, но играет громко. Заметив меня, Борис кивает. Вишь, как. Интересно, сам из сарайчика выбрался и сюда пришел или Коля привел?
— Коля — воистину, как Бог, — восклицает Борис и наяривает дальше.
— Ну да! — мне кажется, он преувеличивает.
— Коля — ангел. Посмотри! — Рудис протягивает руку.
