— И что? Немудрено. Пока за тобой уберешь… Но позже, ночью, ты пришел сюда, украл у Коли черный колер и сделал свою грязную работу, что — не так? С треском вылетишь из комсомола! — сыплю бесстыдными обвинениями, самому противно. Чудеса! Совесть помалкивает, как будто несу чистую правду.
— Что?! Да я тебя прикончу! — Гауза уже не владеет собой.
— Тихо-тихо! — вмешивается бригадир. — Товарищ Гольдман, вон тот самый доктор идет.
— Да. Ну, мы еще разберемся. Будет нужно, сообщим в милицию… или даже в органы, — повернувшись, он направляется к главному врачу.
Гауза опять хочет броситься на меня, но остальные его оттаскивают. Его мало кто поддерживает, только еще двое из бригады покраснели, как свекла, но сейчас они будто языки проглотили.
— Тихо! — Калныньш повышает свой негромкий голос. — Без нас разберутся. Пошли работать.
Позже, обедая на подоконнике, замечаю, что к главному зданию больницы подъезжает черная машина. Выходят три мужика в мундирах, на головах — синие фуражки и кобуры на боку. Им навстречу выходит главврач и товарищ Гольдман. Врач что-то объясняет, но люди в форме, кажется, и не слушают, а входят внутрь. Не проходит и получаса, как прибегает запыхавшаяся старшая сестра и приглашает бригадира, Гаузу и меня идти с нею.
Сначала в кабинет вызывают бригадира, а мы с Гаузой остаемся в коридоре. Никакой потасовки тут не получится, слишком много народу ходит, садимся поодаль друг от друга и молчим.
Что им от меня нужно? Понятно, будут выпытывать про Колю. Где Коля? Дома? Вряд ли. Если виноват, в квартире сидеть не будет. Предполагаю, где он мог бы быть, но этого я могу не знать и скажу, что не знаю. А что если меня самого подозревают? Про Гаузу будут спрашивать? Повод у него был, на том и буду стоять. Но в меру. Постараюсь говорить внимательно, чтобы не раздражать этих, с пистолетами.
Скрипнула дверь, и появляется голова бригадира.
— Где Гауза?
— Не знаю, кажется, вышел покурить.
— Пулей зови сюда!
Встаю и иду искать своего противника.
— Бригадир тебя зовет.
— Опять брешешь.
— Да пошел ты! — поворачиваюсь к нему спиной и ухожу. Гауза все-таки следует за мной.
Он забыл, в какой кабинет нужно идти.
— Сюда? — он показывает на другие двери.
— Нет, туда — на расстрел. А пытки будут здесь, — показываю ему на вход.
— Ну, ты дождешься! — сначала он слегка приоткрывает узкую щелку, потом, убедившись, что на этот раз я не соврал, входит.
Сижу и гоню мысли прочь. Считаю, сколько человек в коридоре. Правда, задача невыполнима — один уходит, другой приходит. Внезапно в конце коридора вижу свою Соле Мио и вскакиваю.
— Суламифь!
Она застывает на мгновение, а потом, заметив меня, идет навстречу.
— Здесь нельзя так кричать!
— Прости.
— Что ты тут делаешь?
— Вызвали на допрос, — быстро рассказываю о происшествии с краской и чекистами НКВД.
— Кошмар. Как тебя угораздило? — она так странно смотрит на меня, что я больше не понимаю, что звучит в ее голосе — сочувствие или упрек.
— Ерунда. Ничего плохого я не сделал.
— Все равно, неприятно.
— Да пустяки. Лучше скажи, когда мы наконец сможем встретиться?
— Не знаю, — она опускает глаза.
— Что-то случилось?
— Нет… наверно, нет… Много работы.
— Может, сегодня вечером?
— Нет, сегодня не выйдет.
— Тогда завтра?
— Завтра? Нет, на этой неделе не получится… хотя…
— Ну… говори, когда? — похоже, замаячило.
— Да… надо бы как-то. Нам нужно поговорить, — ее голос посерьезнел.
— Что-то стряслось?
— Нет, еще нет, но…
— Ну, говори!
— Не сейчас. Когда смогу… — Суламифь думает. — Встретимся в субботу… нет, в субботу не могу. У нас общее мероприятие с «Летре» и фабрикой «Текстилиана»[34].
— Это еще что такое?
— Ну… важное мероприятие. Мне нужно читать доклад. Там будут из партийного руководства…
— Ты — доклад? Ого! О чем?
— О многом. О том, как мы улучшили результаты социалистического труда, как выполняем задачи, поставленные партией… Потом будут выступления коллективов нашей самодеятельности в честь годовщины сталинской конституции.
— Ничего себе, — не понимаю, как она может так ловко и без отвращения выговаривать эти слова.
— Ты отстаешь от жизни.
— А почему именно ты будешь читать доклад?
— Потому что так надо. Потом расскажу. Знаешь что, давай встретимся в воскресенье. В двенадцать.
— Где? У меня?
— Нет… давай лучше в парке. Погуляем. После больницы хочется на свежий воздух, понимаешь?
— Понимаю… но потом ко мне?
— Там видно будет…
Открывается дверь кабинета, выходит Гауза и кивает головой, чтобы я входил.
— Удачи тебе, — говорит Суламифь и убегает.
— Ему повезет, — ухмыляется Гауза.
Меня усаживают напротив офицера, который занял стул врача, а двое других, похоже, званием пониже, топтались у меня за спиной. Врач, Гольдман и бригадир Калныньш сидят ближе к дверям возле книжной полки.
— Матис Биркенс?
— Да.
— Комсомолец?
— Нет.
— Почему — нет? Вы против комсомола?
— Нет, почему? Идеи Ленина и Сталина мне близки, и я уже собирался вступить, но не успел… — я четко гну свою лживую линию, но щеки начинают краснеть. Как бы не догадались.
— Где твой друг?
— Какой друг?
— Не придуривайся. Николай Брискорнс.
— Яне знаю, утром должен был быть на работе.
