— Не прикидывайся, вижу, что понимаешь. Я как-нибудь загляну, расскажешь, — он смотрит на наручные часы. — Твою мать, полдня насмарку! — он встает. — Все! Иди работай и не занимайся ерундой.
— А Николай? — невольно вырывается у меня.
— Какой Николай? Слушай, парень, у нас куда более важные дела, чем с вашими красками возиться.
Ничего не понимаю. У меня еще есть вопросы, которые хотелось бы задать чекисту, но не осмеливаюсь, уж очень он угрюм и явно заторопился куда-то. Мы выходим из кабинета, там торчат его подчиненные, главврач и Гольдман. Командир берет Гольдмана за локоть и быстро направляется к автомашине, синие фуражки — за ними вслед. Бригадир еще торчит на крыльце.
— Ты… у тебя все в порядке? — он подозрительно смотрит на меня.
— Да. Раскрыли заговор и расстались лучшими друзьями. Видишь, Гольдмана увели.
— Как?! Но они же били тебя.
— Спутали, с кем не бывает. Бригадир, мне нужно идти. Проверить кое-что очень важное, — выкарабкавшись, становлюсь почти наглым.
— Ах, так? Он приказал?
— М-м-м… простите, не могу сказать.
— Ладно, иди.
— Завтра буду как штык.
Коля! Что случилось с Колей? Чертов чекист, трепло — то арестовали, то делает вид, что не знает. А может и, в самом деле, не знает? Если он не у этих, то скорее всего прячется у Алвины. Но прежде всего нужно сбегать на квартиру к Коле. На всякий случай. Стучу, стучу, но мой настойчивый стук ничего не дает — дверь не открывается. Вдруг накатывает такое чувство голода, просто никакого терпежу. Медленно, обдумывая последние события, топаю домой. Суламифь… подступают нехорошие предчувствия. Ладно, дождемся воскресенья, там видно будет.
Мама хлопочет на кухне. Фасолевый суп так вкусно пахнет, прямо слюнки текут.
— Что ты сегодня так поздно? — спрашивает она.
— Социалистическое соревнование. Месячную норму нужно выполнить за два часа.
— С ума сойти! — мама улыбается. — Тебе привет от Коли.
— От Коли? Где он?
— Не знаю. С утра заходил, но тебя уже не было. Сказал, что нужно уехать на время. Чтоб не искали. Сам даст знать.
— Слава Богу.
— А что случилось?
— Ну… там с красками неприятность случилась… я не могу, с полным ртом трудно говорить.
— Ты поешь-поешь, потом расскажешь, — мама вынуждает на откровенность. От нее никуда не денешься, рассказываю почти все, пропустив только встречу с чекистами. Женщин нельзя слишком волновать.
— И как там у твоей Суламифи?
— Жутко занята, но вообще, кажется, хорошо. В воскресенье увидимся.
Мама бросает такой сочувственный взгляд, что кусок в горле застревает.
Отлеживаясь в постели с книгой, слышу, что пришел Вольфганг. Смотрю на часы — позднее обычного. Голоса Вольфа не слышу, зато мама говорит громко и взволнованно. Слов не разбираю, они сливаются в один поток; тон, похоже, стонущий, плаксивый, но звук ее слов потихоньку гаснет. Что-то случилось! Откладываю книгу, открываю дверь и останавливаюсь у лестницы, но они оба уже умолкли. Медленно спускаюсь вниз, обдумывая, как обставить свое появление. В конце концов, стакан воды.
В кухне вижу Вольфа — на нем лица нет. Не помню, когда видел его таким.
— Привет, Матис. Коньяк будешь? — спрашивает он у меня.
— Не похоже, чтоб у тебя был праздник.
— Какой тут праздник… — Вольф что-то крутит в голове. — М-да, но… — его лицо быстро проясняется. — Правильно! Если посмотреть с другой стороны… Не праздник, но могло быть намного, намного… — он срывается с места и скрывается в комнате, даже не заметив, что плечом зацепился за дверной косяк, — Мария, Маруся, успокойся. Все намного лучше, чем могло быть.
— О чем ты? — мама сидит с покрасневшими глазами.
— Посмотри со светлой стороны. Во-первых, наше издательство уже давно в списке национализируемых предприятий. Что будет потом, никому не известно. Во-вторых, меня не объявили врагом народа, я не сижу в подвале энкавэдэшников, меня не уволили с работы. К тому же, меня не выгнали за плохую работу и всякое такое, а мягко посоветовали уходить, пока не поздно. Я еще как дурак рычал на них. Начальство оказало мне услугу.
— Ничего себе услуга, — мама не успокаивается.
— Да. Краем уха слышал о себе всякую ерунду, так, смех один, ничего серьезного. Зазнайство, не так ли? Как до меня не дошло, что последние глупости и ложь в этой безумной системе в один миг могут стать серьезными обвинениями? Кто скажет, скольких дней не хватило, чтобы нашелся желающий выслужиться подхалим, который додумался бы заложить меня, к примеру, как немецкого шпиона? О Боже, давно уже могли…
— Заложить? — я вмешиваюсь. — Это как в спину ложь воткнуть, как нож.
— Да… Радоваться надо, что я не буду маячить у них перед глазами! — Вольфганг вынимает из буфета бутылку и три бокала. — Конечно, для сильного ликования повода нет. Не следовало в последнее время переписываться с Германией. За это одно могут вздернуть на крючок. Весьма шаткая ситуация, — он протягивает нам наполненные бокалы. — Прошу, дамы и господа! Для поправки нервов.
— Ты думал, что делать дальше?
— Да. Уедем. Есть сведения, что очень скоро Германия заключит с Россией договор о репатриации немцев.
— Ну, наконец и до тебя дошло.
