Внезапно один из солдат хватает меня за подмышки и ставит на ноги, а другой бьет кулаком в живот так, что дыхание перехватило. Согнутого пополам, меня опять швыряют на стул.
— Товарищи, так же нельзя!
— Можно. С врагами народа и не так еще можно. И нужно, — этот, в синей фуражке, немигающим взглядом вонзается в глаза доктора. Врач умолкает.
— Ну? Все еще не вспомнил, где твой дружок?
— Не знаю, может быть, дома.
— Где он живет?
— Не знаю.
— Я знаю, — вмешивается бригадир. — То есть, в отделе кадров могу выяснить.
— Вас кто-то спрашивал? Я хотел, чтобы молодой человек сам сказал, — чекист бросает на бригадира такой же взгляд дохлой рыбы, как недавно на врача.
— Если позволите, я схожу в отдел кадров, узнаю и тогда скажу вам, — предлагаю я.
— Ты мне тут комедию не ломай, — говорит один из-за спины. Не ломай комедию — припоминаю, что слышал эти слова, но в другом исполнении. — Вломить еще этому умнику?
— Ну, вломи.
Меня снова поднимают на ноги, удар под дых и опять швыряют на стул.
— Почему ты обвинил комсомольца Гаузу? В его лице ты оскорбил весь союз коммунистической молодежи. И это очень плохо. Очень неприятно.
— Я не хотел. Я забыл, что Илмар комсомолец… Он нам про комсомол ничего не рассказывает, как будто это масонская ложа какая-то. Но я знаю, что комсомольцы хорошие, и все же… У Гаузы был очевидный мотив подставить Брискорна.
— Как складно поет — забыл, что комсомолец, очевидный мотив… — главный живодер переглядывается со своими подчиненными. — Про мотив мы уже слыхали. Так, а кто виноват? Может быть, ты?
— Мне кажется, виноваты те, кто хотел отравить советских детей ядовитой краской, а тех, кто их спас, нужно наградить орденом Трех Звезд[35]. Может быть, комсомольца Илмара Гаузу?
— Гаузу? Каким орденом?
— Ну… красным орденом Трех Звезд.
Офицер громко смеется мне прямо в лицо, а другие осмеливаются только криво ухмыльнуться. Запутался от волнения, но, кажется, вышло неплохо. Даже какая-то надежда промелькнула в воздухе.
— Так! — лицо офицера молниеносно становится суровым. — Теперь все вон, а ты, — синяя фуражка смотрит в бумаги, — ты, Биркенс, останься. Мне с тобой нужно с глазу на глаз поговорить, — он делает жест своим подчиненным.
Когда все вышли, лицо офицера становится человечнее. Он поднимается со стула, садится передо мной на край стола и предлагает папиросы. Не вполне понимая, с чего такие перемены, беру одну.
— А ты неглупый малый. Хорошо работаешь, благоразумнее даже самого Гольдмана, который только о своем кармане думает. Трудно изменить еврейскую природу, поэтому ему придется ответить по всей строгости законов власти трудящихся. Может, оказавшись за решеткой, что-нибудь поймет. Ты же не хочешь в тюрьму, а?
— Нет…
— Вот и молодец… С Гаузой не нужно было так, хотя… сам виноват. Еще не дорос до понимания того, когда и где нужно рот разевать.
А о своем друге Брискорне не волнуйся, с ним все улажено, — улыбается чекист. — Он уже сидит у нас и во всем признался. И о тебе рассказывает интересные вещи.
Что Коля может обо мне рассказать? Офицер определенно ловит на дурака, но даже от одной мысли мурашки побежали. Надеюсь, он не заметил. Нет, от него ничего не скроешь.
— Что трясешься? Холодно стало? Чувствуешь вину?
— Не чувствую, но, как говорится, не очень-то приятно.
— Он сказал, что вы оба краску испортили.
— Это неправда. Я всю ночь был дома. Мать и отчим могут подтвердить.
— Ну, со своими договориться — это пара пустяков. Любящая мать, библиотекарша, заботливый отчим… немец, так?
— Да. Откуда вы знаете?
— Я все про тебя знаю, все. Такая работа. И про прошлую ночь знаю.
— Насчет прошлой ночи я чист. Если он на меня валит, значит, врет, чтоб не одному на нарах чалиться.
— Ха! На нарах чалиться? Такие слова знаешь, будто в тюрьме сидел.
— А что такого, многие так говорят, — пожимаю плечами и удивляюсь, с чего это я перешел на такой отчаянный тон. Наверно, от волнения.
— Из торнякалнских парней? Как твоего отца звать?
— Петерис.
— Ну, конечно, Петерис Биркенс.
— Вы его знаете?
— Я же сказал, мы все про тебя знаем. Отец бился с белыми, герой Перекопа, а сын тут шкодит. Куда это годится?
Так и хочется сказать — шел бы ты лесом, тоже мне, еще стыдить вздумал.
— Не хочешь записаться в Красную Армию? У тебя не было бы времени на всякие глупости.
— Уже отслужил. По мне — так армии вообще могло бы и не быть.
— Интересно, однако! А кто ж тогда воевать будет?
— Никто не будет воевать.
— Как — не будет воевать? А как ты с врагами справишься, если не будешь воевать?
— Как Ганди! — сейчас он точно причислит меня к районным придуркам, ну и пускай, что сказано, то сказано.
— Не смеши. Где этот твой Ганди живет? Где-то в Индии?
— Да.
— Вот, видишь! Там тепло, можно чудить по-всякому, но не здесь. Слушай… было бы лучше, если б ты… — офицер внимательно смотрит мне в глаза, но предложение не заканчивает.
— Что — я?
— Был начеку и запоминал, что народ говорит. Понимаешь?
— Не совсем… — протянул я.
