— Слыхал? — раскрасневшийся мужик нетерпеливо топчется на пороге дома. Он напоминает большого ребенка, который не может дождаться, когда же на арене цирка появятся слоны или другие животные. Кажется, он хочет сказать мне что-то большее, к примеру: «Наконец красные получат по заднице» или «Ну, теперь мы этим вшивым покажем», — но, видя незнакомца, в последний момент осекается и только произносит:
— Война началась.
— Да. Знаю, — я ускоряю шаг.
В условленное время Рудиса возле лавки нет. Заходить не тянет, ведь придется говорить о начале войны, а никто ничего путного не скажет. В конце практически каждой фразы — знак вопроса.
Полчаса с приличным хвостиком болтаюсь неподалеку, однако, друга не видать. Гашу папиросу и иду в магазин — звонить. Ну, если и сейчас не откликнется, тогда не знаю…
— Эй, приятель, ты уже… — очевидно, что Этельсон тоже собирается сообщить мне о грандиозном событии.
— Я уже знаю.
— Ну, да, все уже знают…
— Меня никто не спрашивал?
— Было! — лавочник открывает тетрадку и водит пальцем по странице. — Да. Твой друг просил передать — сегодня его не будет и чтобы ты ему позвонил, — Этельсон подвигает мне телефонный аппарат.
Какого лешего я ждал, как дурак, и не зашел сразу? Быстро набираю номер Рудиса и слушаю сигнал.
— Аллооо… — судя по протяжной интонации, Рудис как следует набрался.
— Привет, Рудис! Это Матис.
— Матис… ой, Матис!
— Уже с самого утра закладываешь?
— Ах, Матис, если б ты знал…
— Что случилось?
— Увезли… моих увезли. Ты понимаешь?! Той ночью… как скотинку…
Что я могу ему сказать? Выразить сочувствие — мне очень жаль, какой ужас, кошмар. Все фразы кажутся такими плоскими, затертыми. Никогда мне не удавалось сердечно, лишь словами, выразить человеку свое сострадание.
— Матис, чего ты затих?
— Ну… это ужасно. У меня просто нет слов, — говорю, а самому досадно от того, что произношу. — Я приеду к тебе, так будет лучше.
— Да… нет, лучше я к тебе. Да… — Рудис на миг умолкает, а потом добавляет. — Но позже. Дико хочется спать.
— Война началась, ты хоть знаешь?
— Какая война, в каких краях?
— Немцы напали.
— Серьезно?
— Серьезнее некуда.
— Ну, мать честная… война… ну тогда… ты будешь дома?
— Да.
— Хорошо, я буду.
— Когда, ну, примерно?
— Когда-нибудь… Погоди, мне нужно это все уразуметь… постараюсь быстро.
— Договорились, буду ждать.
Положив трубку, помахал Этельсону и направляюсь к дверям. Тут вспоминаю, что ничего не купил и возвращаюсь к прилавку.
— Прости, я невольно услышал. У него родных увезли, да?
— Да, — вынув кошелек, обвожу полки затуманенным взглядом.
— Не нужно ничего покупать! — Этельсон поднимает ладонь. — Такое горе, такое горе… но все-таки лучше купи, пока еще есть.
— Да, и я тоже так думаю. Две буханки ржаного, фунт масла, чесночную колбасу и… и тминный сыр, — вспомнил, что дома нет ничего съестного, — и полштоф, нет, два, на всякий случай.
— Может, соль и спички? Пока все не выгребли.
— Да? Не знаю, а сколько брать?
— Ах ты, Господи, да забирай все.
— Ну, это будет слишком, мне кило хватит. Тогда еще хлеба. Нет, лучше галеты и макароны. И еще вон тот кусок сала, и еще три полштофа… папирос десять, нет, двадцать пачек… Спичек дайте побольше. Они ничего не весят.
Из магазина выхожу с полными руками, едва могу нести. Хуже всего, что я почти все деньги потратил. Боковым зрением замечаю остановившуюся женщину. Она смотрит на меня и тут же бросается в лавку. Я удовлетворенно выпрямляю спину и улыбаюсь. Мои закупки дали ей ценный сигнал — в военное время запасы нужно делать вовремя. Люди добрые, поторопитесь!
Беспорядка в доме не стало меньше, зато солнечные лучи ярко высвечивают слой пыли. Пасмурным днем смотрелось бы чище. В окно замечаю соседа из дома напротив. Набургс стоит в открытой калитке и попеременно смотрит то направо, то налево. Кажется, он ждет, что вот- вот появится немецкая армия, только не знает, с какой стороны улицы. Идти разговаривать не хочется, но неплохо бы узнать, может, кто-то искал меня в последнее время. Да разве это настолько важно? Даже если искала милиция или другие органы, то теперь у них вряд ли будет время возиться со мной. Сейчас у них полно забот совсем другого масштаба. А если заходил друг или знакомый ко мне или Рудису, то оставил бы записку. Почтовый ящик пуст.
Уборка дома не относится к моим любимым занятиям, но, когда я управился, самому стало приятно. Правда, на сердце все равно неспокойно, ведь я остался без документов. Придет немец, спросит, а ты кто такой — иди докажи ему, что я честный сын своего народа. Может, Рудис еще раз поможет? Бедный Рудис… не знаю, как бы я себя чувствовал, если бы моих запихали в вагон и увезли в неизвестном направлении? Скорее всего, тоже топил бы горе в бутылке.
Уже десять вечера, а от друга ни слуху, ни духу. Зная, насколько он непредсказуем, сильно не тревожусь. Он может заявиться в любую минуту. После недосыпа ночью веки тяжелые, как свинец. Нет смысла зевать, пора давить подушку. Когда придет, тогда придет, не пропущу.
