В миг, когда я пригибаю плечи Рудиса к земле, в левую щеку впивается что-то режуще острое. Зубы хрустят, язык охватывает огнем, и я ощущаю пронзающий удар в правую челюсть. Во рту — настоящий костер Лиго. Пытаюсь сплюнуть жар, боль и кровь, но ничего не получается — прокалывает насквозь от любого движения языком. Инстинктивно наклоняю лицо к земле, чтобы не захлебнуться собственными жизненными соками. Пробую двигать только мускулами шеи, чтобы сплюнуть все лишнее. По щеке, по губам в траву текут теплые струйки, образуя красную лужицу. Кажется, что голова разбита вдребезги, но, раз чувствую такую дикую боль, значит, пока еще жив. Похоже, в челюсти что-то застряло. В крови, пенящейся во рту, появился приторный металлический привкус. В мозгу щелкнуло — пуля! Свинцовая пуля, которая неведомо за что и совершенно не вовремя напомнила о щепотке свинцового сахара на том самом уроке химии. Но у свинца пули все же другой вкус — такой тяжелый, что, кажется, он перешибет любой другой. Но не вкус крови.
— Матис, что с тобой? Жив? — Рудис пытается меня перевернуть.
Хочется кричать, дурак, прекрати, мне нужно ртом вниз, но, к сожалению, членораздельные звуки не получаются. Краем глаза замечаю спешащего Карлиса.
— В него попали?
— Да, в голову.
— Покажи. В щеку… Бог даст, не так страшно, как выглядит. Ты меня сл?
Слышу, слышу… Собираюсь с силами и становлюсь на четвереньки. Голова от боли тяжелая, как чурбан, но все-таки нужно встать на ноги. Не получается, падаю обратно в траву. На земле легче. Рудис с Карлисом поднимают меня на ноги. Не так резко, кричу, не трогайте меня, но меня никто не слышит.
— Идти сможешь?
— Хо… — выдыхаю, и новая порция крови выплескивается на рубашку и брюки.
— Как бы язык не оторвало.
— Сплюнь! Тот, второй, больше не будет стрелять?
— Уполз по траве, как угорь. Наверно, патроны кончились.
— Тогда хорошо. Берем за подмышки и тащим.
— Куда?
— В больницу.
— На Шенфельда, к психам?
— Нет, в детскую.
— Шенфельда ближе.
— Я там никого не знаю.
— Ав детской знаешь?
— Да. Там надежнее. Понесли.
Они тянут меня, и я тоже помогаю, насколько сил в ногах осталось. С каждым шагом в глазах становится все мутнее и темнее.
— Эй, смотри, как вылупилась.
— Ничего… Мадам, ничего страшного, — Рудис, похоже, объясняется с какой-то прохожей. — Парень получил по зубам. От русских.
— Ах ты ж, боже мой, как же так… не нужно ли помочь? — в голосе женщины звучит сочувствие.
— Спасибо, хозяйка. Сами справимся.
— У вас нет чего-то на колесах?
— На колесах? Есть. Садовая тачка. Иди-ка сюда.
Мы останавливаемся. Кажется, Карлис меня поддерживает, пока Рудис пошел за тачкой.
— Пожалуйста, потом прикатите обратно.
— О чем речь, хозяйка. Огромное спасибо!
Рухнув в тачку, поворачиваюсь набок и обхватываю голову руками. Лучше бы несли, но им невдомек, какую боль я испытываю на каждой рытвинке. Кажется, эта дорога никогда не кончится. В каком-то месте резко сворачиваем и останавливаемся. Слышу неподалеку шум проехавшей машины.
— Не нас ли ищут?
— Пусть ищут до второго пришествия. Давай перетащим его через забор.
Сквозь ресницы различаю конец улицы Дикя и забор Детской больницы. Хочу выпрямиться, но, когда тачка наезжает на очередную неровность, темнеет не только в глазах, поив сознании.
На мгновение прихожу в себя, когда чувствую, что моего лица касаются чужие пальцы. Аккуратнее, больно же! Открываю глаза, но под неожиданно ярким светом тут же зажмуриваюсь. Кто-то колет в щеку. Шприц. Еще один укол. Боль отступает. Чувствую, что кто-то вовсю орудует в моем рту, но мне все равно. Просто понимаю, что там что-то вытаскивают, сверлят, прижимают, зашивают. Нёбо, язык, нос слегка онемели. Пытаясь понять, что со мной происходит, отключаюсь.
Что-то с грохотом катится прямо на меня, и я просыпаюсь. Открыв глаза, вижу небольшой, накрытый белым столик на колесиках и руки женщины в светло-голубых рукавах, которая берет шприц и ампулу с лекарством из овальной металлической ванночки. Ясно, что я в больнице, правда, помещение странно маленькое — примерно два на три метра.
Вглядываюсь в лицо женщины, кажется очень знакомым, но не узнаю сразу. Она медсестра, она была у меня… это Луция? Нет… Тамара? Да, Тамара, теперь я не сомневаюсь. Хочу поздороваться, но сквозь боль из губ вылетает только свистящий воздух. И ноют не только щеки, язык тоже как неживой. Лежит неподвижно, точно камень, и распух на весь рот. Во рту противный, тот самый, свинцовый вкус. Он не однородный — похоже, в нем смешались потные портянки, сера, дерьмо и металл. Может, еще что-то, не могу определить. Правда, ничего, кроме пули, у меня во рту не было, все остальное скорее вкусовые фантазии. Однако, вкус металла перешибает все прочие.
— Не пытайся говорить! Я сделаю укол, и тебе нужно лежать спокойно, пока все не заживет. Слюну можешь сглотнуть?
