Следующие дни в больнице проходят ни шатко ни валко. Со стороны Елгавы по Виенибас гатве в большой спешке отступают красноармейцы и оставляют раненых. За неполных два дня их тут уже около сотни. Легко больных детей отправляют по домам, плановые операции отменяют, а меня Тамара переводит в так называемый докторский дом.
— Там одна квартира пустует, я принесу ключи. Выпросила для героя войны.
Она ни за что не отдает мне сверток с постельным бельем, несет сама.
— Тебе пока нельзя. Еще увидят и подумают, что я эксплуатирую больных, — она отбегает от меня на пару шагов.
Квартира мне нравится — светлая мебель с березовым шпоном, стулья обтянуты зеленым плюшем, на стене — несколько картин, но повсюду следы беспорядка, словно кто-то второпях покинул квартиру. Там и сям валяются предметы женской одежды, которые Тамара спешно собирает и прячет в шкаф. На полу — листки бумаги, тетради, книги. На столе — ваза с цветами, которые трудно назвать увядшими, — они скорчились, почернели, стебли заплесневели. Вопросительно указываю на разбросанные вещи, касаюсь пальцем сгнивших цветов.
— Если не нравится, могу спрятать тебя в морге. Там никто не оставляет за собой кавардак.
Мне по душе мрачноватый юмор, но в лице Тамары ни капли иронии. У входных дверей стоят женские туфли. Поднимаю одну и в воздухе имитирую шаги.
— Очень хочется знать? Ее увезли, — Тамара всхлипывает. — У нас двух докторов увезли. Анну Пециню и Милду Вейсс.
Ну, я болван. Подозревал, о чем говорит беспорядок, и все-таки напросился. Но на улице она выглядела такой жизнерадостной, откуда мне было знать… Вихрь эмоций бушует и во мне, и, утешая, я ее невольно обнимаю.
— Ничего, Матис, все как-то… работы много, горевать некогда. Устраивайся. Я бы охотно тут навела порядок, но у меня и в самом деле нет времени.
Одной рукой прикасаюсь к своей груди, а другую опускаю в сторону пола.
— И не думай. Тебе нужен покой, тогда быстрее заживет. Лежи и смотри в потолок. Здесь чисто. Если получится, приду и приберусь.
Понятное дело, чтобы лечить и ухаживать за сотнями раненых, всем в больнице есть, что делать. Дай тебе Бог передохнуть.
Я не послушался Тамару. Только она за порог, принимаюсь собирать раскиданные вещи. Книги кладу на полки, тетради и бумаги — в ящички стола, пытаюсь угадать, где хозяйка хранила их раньше. Когда опускаю голову вниз, болит, но хочется сделать Тамаре сюрприз. Допускаю, что она меня отругает, но наверняка обрадуется возможности перевести дух вместо того, чтобы заниматься уборкой.
В окно вижу, как по другую сторону Виенибас гатве, на православном кладбище, красноармейцы и несколько гражданских роют могилы. Позднее из больницы выносят умерших и там хоронят. Сквозь листву пытаюсь сосчитать — восемь, девять, десять? Одна могила остается незаполненной. Кому предназначается это вакантное место? Эх, не нужно ли уже заранее подготовить тысячи мест упокоения? Чтобы рытье могил не тормозило ход войны. Нет, идея дурацкая — нельзя предвидеть, где и сколько погибнет. Ведь эти тоже не собирались здесь умереть. А кто собирается?
Смотрю на красноармейца, который как две капли похож на одного из тех, в Атгазене. Какой-то совсем дохлый, глазенки испуганно бегают в разные стороны. От бравады сорокового года ничего не осталось. Смог бы я его застрелить? Высунуть ствол из окна — бац-бац, и можно уносить. Не знаю. Может, и смог бы, если б как следует себя завел? Надо сказать, это несложно — они же наши враги номер один. Завоеватели вшивые, подонки, свиньи, бродяги… Представляю себе, как это могло произойти, — пуля впивается, он от боли корчит лицо, падает, раненый, хрипит, а через минуту отбывает на тот свет. И что я почувствую? Радость от точного попадания? Как охотник? Нет, не как охотник, зачем же зверька убивать? Зайдем с другой стороны: я уже знаю, как болит пулевое ранение. Если попаду во врага, придется порадоваться — вот и он получил по заслугам. Значит, мы похожи? Но ведь не придет эта радость, сволочь, ни за что не придет, заранее знаю. Потому ли, что слишком сильно хочу причинить ему боль? Или потому, что способен представить, как будет рыдать его мать… А, может, у него есть жена или невеста, или, по крайней мере, собака, которая сидит у калитки и ждет своего хозяина, но не дождется… Да что ж со мной? Только подумал, и в глазах — слезы. Бред какой-то.
Правда, если честно, у меня бывают приступы гнева. К тому же, внезапные и слабо управляемые. В такие моменты одному Богу известно, что может случиться… Однажды в детстве Яцис сломал мою лопатку, которой я копал канавки, соединяя лужи. Ему этого было мало — мерзко кривляясь, он направился к нам во двор, но тут я не выдержал и изо всех сил толкнул калитку на него, из носа — кровь, на лбу синяк вскочил. Яцис, в крови и слезах, поковылял домой, а вся моя злость испарилась. Бегу за ним — помириться… прости, Яцис, прости, тебе очень больно?.. Ну, и как мне сейчас стать тверже скалы?
