Вкус свинца во рту уже не настолько навязчив, как раньше. Я уже так привык, что временами даже забываю о нем. Однако, стоит только пошевелить языком или челюстями, тут же чувствую слюну и понимаю, что металлический привкус никуда не девался. Стараюсь поменьше двигать челюстями, но, увы, такое послевкусие возникает само по себе. Бывает — вкус становится сильнее, а порой еле чувствую. Отмечаю в памяти эти мгновения, получилось что-то вроде списка благоприятных и неблагоприятных обстоятельств. Пока торчу дома или работаю с Колей на кладбище, грех жаловаться. Но как только на улице — вооруженные солдаты или полицейские, мерзкий вкус тут как тут. Не шибает, как раньше, но напоминает о себе. А стоит стать свидетелем настоящей схватки, со стрельбой, ранеными и убитыми, как тогда на Виенибас гатве, предвижу, что придется слюной захлебнуться. Вон Рудис легонько, шутя ударил подушкой, а у меня — полный рот свинца. И снова — к тазику. Из-за этой дурацкой напасти сплевывать нужно одним махом. Гроссмейстер по слюне и чемпион по плевкам.
И когда только эта беда пройдет? Линия фронта уже далеко за Ригой, а во рту по-прежнему воняет войной. Странно, но, когда вижу евреев, с желтыми звездами на одежде, идущих по мостовой, у меня все нёбо стягивает. Судя по всему, в моем списке такие картины тоже относятся к насилию.
— Все. Шабаш! — Коля машет сверху.
Опираюсь на черенок лопаты и вылезаю из ямы. Коля подравнивает песок по краям могилы и набрасывает еловые ветки. Укладываем доски, куда гроб ставить, ну и все — последний приют готов к приему постояльца. Садимся передохнуть. Пока делаю пару глотков, Коля вынимает папиросы. Чиркает спичка, и мы закуриваем с чувством хорошо выполненной работы. Сквозь шелестящую под ветром листву прорываются лучи солнца, согревая затылок, табачный дым прихотливо вьется меж крестов, вокруг заливаются птахи. Абсолютная идиллия. Если не выходить заграницы кладбища, кажется, что настоящая Божья благодать царит на всей земле. Можно отправляться домой, но про то, чтобы подняться, даже думать не хочется.
Несколько дней назад у Алвины появился новый помощник, красноармеец. Зовут его Вова, или Владимир, попал в плен при отступлении из Риги. До войны работал в колхозе в Тверской области. Не знаю, где эта чертова Тверь находится, надо будет посмотреть карту. Немцы широким жестом предоставляют рабочую силу местным крестьянам, но все не так прекрасно, как кажется. Этот самый Вова так истощал, что его придется пару недель откармливать перед тем, как приставить к нормальной мужской работе. Вилы для навоза от вил для сена отличить может, но какой толк от этого, если силенок нет. Я подозреваю, что немцы не хотят возиться с содержанием военнопленных, поэтому и раздают их по крестьянским хозяйствам, чтоб у самих было меньше хлопот и больше причин собирать дань яйцами, молоком и маслом. За этот мешок костей, который едва ноги переставляет! Раньше мне казалось, что русских не было дома, когда стыд делили. Теперь кажется, что немцев.
Уже второй день жду, когда Коля сподобится рассказать, как дела с новым помощником, а он как воды в рот набрал. Копает и молчит, молчит и копает. Кинет короткую фразу, чтобы тишину нарушить, и все. Вот и теперь — сидим оба, как немые. Нет, все-таки открывает рот.
— Не знаю, ты думаешь о том же, о чем и я? — ну и вопрос… Будто я факир или телепат.
— И-и…
— Я имею в виду малярные дела.
— А-а.
Иногда вспоминаю о кисточках и банках с краской, да кому сейчас охота возиться с ремонтом квартир. Как будто нет других забот.
— Что есть, то есть… уже пообвыкся тут, трудно будет на старые рельсы возвращаться. Да еще этот Вовка. Салага, как его одного со старухой оставишь… пока ничего не пойму. Если до конца недели не вычистит хлев, скажу Алвине, чтобы отправила обратно. Да… в первый вечер было дело. Я ей говорю, не давай так много сразу. Если человек долго недоедал, то нужно понемножку, так, ты думаешь, она меня послушала? Напихала ему картошки с творогом, а тут он — шлеп! Голодный же меры не знает. У русачка глаза закатились, пузо вот-вот лопнет. Ну, конечно, желудок-то не резиновый. Потом заварили полынь. Пьет, морщится, стонет. Потом сверху еще коры крушины дали, чтобы вырвало… в конце концов, выдохся и рухнул. Так это еще не все. Вчера прихожу домой, а он с перекошенным лицом сидит на крыльце. Потом вдруг вскакивает и со всех ног — в сортир. Оказывается, парня снова несет, но уже не от крушины. Яблок наелся. Каких, спрашиваю. Этих, показывает на антоновку, такие и у них растут. А они-то еще зеленые и твердые, как камень, их сгрызть еще надо умудриться! Хорошие, говорит, кисленькие. У них что, животы иначе устроены? Взял бы клубничных Ничнера, сами же во рту тают, так нет… что у них в головах делается, ума не приложу. Три дня учу, что ступенька в сортире, для того, чтобы с удобством расположиться, а не залезать на нее сапогами. Думаешь, до него дошло? Мне кажется, я долго не выдержу, начну палкой дрессировать. Как мартышку…
