— Ну, вот, — продолжает Рудис. — И этот скот радуется — вишь, мол, жиды сами сказали, и теперь уж их кровушка потечет. Тут уже мне не то что кулаком, стулом захотелось его по башке отоварить.
— И-и… — хватаю карандаш и пишу: «Надо было сказать, что Иисус тоже был еврей и, если бы Его не распяли, Он не смог бы воскреснуть».
— Жаль, что тебя не было… впрочем, нет. Хорошо, что не было. Еще начали бы спорить, наговорили бы с три короба. А так я вполне сносно сам управился.
— О-о… — я и так понял. Быстро чирикаю на бумажке: «О нас спрашивал?»
— Да. Ну, с тобой все просто — инвалид войны, работаешь могильщиком. С Тамарой еще проще. А о себе… ну, о себе я ему все честно выложил, — Рудис делает небольшую паузу. — Сказал, что я член партии Гитлера и по заданию службы безопасности выясняю настроения в обществе и выявляю вредных элементов. Поэтому работаю на рынке, где полно всяких подозрительных субъектов, а среди них есть и недруги великого Гитлера.
— О-о-о-о!
Рудис бросает на стол красные корочки — выглядят как важный документ. На красном фоне красуется орел Третьего Рейха. Немецкое удостоверение? Открываю и читаю:
— Разве не видно, что перед тобой сидит истинный ариец? — Рудис выпячивает подбородок. — Ясен перец, настоящим товарищам по партии лучше не показывать. Кто знает, еще начнут вопросы задавать… понапрасну не собираюсь хвастаться, я в своем уме… Но, если вдруг приспичит заткнуть глотку кому-то из наших придурков, вполне сгодится. Ты глянь, и печати, и орел со свастикой. А если еще и по-немецки ни бельмеса… Между прочим, нашему гостю показал. Он первый удостоился такой чести, и, знаешь, меня порадовало — произвело впечатление. Бедняга вытянулся по стойке «смирно» и так торчал до самого ухода. И тут меня осенило, и я сделал так, чтоб нам всем было хорошо. Наплел ему, что это тайна, и даже вы ничего не знаете, и что только ему, как настоящему латышскому полицаю, показываю. Но он никому не должен проболтаться, ибо должность у меня секретная. А самое главное — ему нельзя приходить к нам, поскольку мне нужно завоевывать доверие простого народа, а если заметят, что я дружу с полицейским, то враги Великой Германии, которых нужно разоблачить, могут насторожиться и начнут меня избегать. Пришлось объяснять несколько раз, пока дошло до этой дубины стоеросовой. Пригрозил, что, если проболтается, может попасть в немилость Sicherheitsdienst. Я ему толкую, что нужно быть сдержанным, а он у меня спрашивает, что это значит. Охренеть можно… Под конец сказал, что если Рейху понадобится его содействие в государственных делах, я сам его разыщу. А если он силами полиции не справится с какой-то проблемой и захочет сообщить мне и попросить помощи, пусть тайком бросит записку в твой почтовый ящик. Ну, а потом и вытурил его, сославшись на то, что завтра нужно рано вставать. Обалденно получилось, правда?
— А-а!
Хотелось улыбнуться, но больно. До сих пор любой мой смех получается болезненным в прямом смысле этого слова. «Где раздобыл?» Рудис читает и улыбается.
— Ничего нет проще во время войны. Этот погиб в бою, у того карманы обчистили, третий подделал документ, а четвертый его предъявляет по мере надобности.
— А-а…
— Слушай, что-то давно вечеринок не было. Надо бы устроить, ты как?
— И-и…
— Не хочешь? — Рудис не видит в моих глазах восторга. — Из-за Тамары?
Не издавая ни звука, карябаю: «Можно, но без буйства».
— Ясно… ну, конечно, тихо и спокойно. Карлиса можно было бы позвать, если удастся пересечься. И какую-нибудь солидную девицу, и все, узким кругом. Ты прав, нечего тарарам устраивать, а то еще, не дай Бог, прибежит твой Касиенс или как там его звали.
— У-у… — почему «мой Касиенс»? Можно подумать, я его сюда звал.
Не знаю, что там у него стряслось, но в следующие дни Рудис про вечеринку не вспоминает. Забыл, что ли? Да не может этого быть. Что- что, а уж развлекаться Рудис любит. Неужто передумал? Или уже напраздновался на полную катушку, а про вечеринку просто с языка сорвалось, так, по привычке? Хм-м, вряд ли. Может, напомнить ему? Нет, не буду… и по собственной немоте, да и из-за Тамары. За время нашего знакомства я понял, что Тамаре не нравятся сильно подвыпившие люди. Никогда не знаешь, во что выльются и чем закончатся тихие посиделки. Да что там судить-рядить, пусть все идет своим чередом. Рудис вспомнит, хорошо, а нет, так и еще лучше.
