– Да великолепно. Конечно с моей вспыльчивостью, я бы там быстро сгорел. Но я не помню, чтобы меня посещала мысль, что всё надоело, или надо всё бросить.
– А почему бросил?
– Для жены не было работы, а самое главное, мы понимали, что не сможем дать детям нормального образования. Ну, научу я их химии и биологии, а дальше. Дело даже не в учителях, а в информационном окружении. Из села постоянно вымывались нормальные родители, переезжали кто в районный центр, кто в соседнее село. А когда учишься среди дебилов, легко быть отличником, но это не делает тебе чести.
На меня нахлынули свежие воспоминания. Свежие, потому что я не помню, чтобы предавался им в новейшей истории.
– Вот ты спросил, и я только сейчас осознал, что не собирался ничего бросать. Мы даже дом строили: я оформил участок, взял кредит, купил фундаментные блоки и плиты перекрытия – в доме не должно быть мышей. Отец Серёги Ганюшкина, моего ученика, разравнял участок бульдозером. Муж учительницы младших классов, тоже Серёга, наш сосед, выкопал мне фундамент трактором «Беларусь». Все это делалось по-товарищески, денег у нас все равно не было. А потом я поехал в район, в местную ДПМК и ещё в какую-то строительную организацию, просить то ли экскаватор, чтобы углубить котлован, то ли кран. В одной конторе у меня не срослось, а в другой я встретился с начальником, с которым мы мило побеседовали. Я не помню этого человека, не помню, как он выглядел и детали разговора. Только тёплое пятно от этой встречи осталось до сих пор. Он готов был мне помочь и посоветовал действовать через главу сельской администрации Емелина, чтобы тот обратился к нему с соответствующим запросом. И тут все дело встало. Емелин грёб только под себя. Построил новое здание фельдшерского пункта в селе, а потом, в последний момент, отдал его своему сыну в качестве жилого дома. К такому человеку я даже обращаться не захотел. Попытался ещё в нескольких местах и сдался. Остатки кредита сдал в банк. И теперь благодарен всем, кто не помог мне тогда. Построй я тогда свой дом, я бы застрял там навсегда или хуже. Название села было однокоренное со словом «петля», и мужики там вешались регулярно. Видимо дело в названии, потому что других разумных объяснений у меня нет. Вот у вас в деревне существует привычка вешаться по утрам?
– Нет, – ответил Швиндлерман, – случаев суицида у нас не было. Морально-этическая атмосфера в деревне основана на старообрядчестве, а у них это не приветствуется.
– Вот и я не припомню, чтобы в бабушкиной деревне кто-нибудь когда-нибудь повесился. Местная Анна Каренина была. Одинокая, больная на голову женщина, но своё решение приняла осознанно – сама бросилась под поезд. На нас, детей, это произвело очень удручающее впечатление, потому что особенно жалко было её стариков. Растили, растили, а в конце жизни снова одни и уже никому не нужны.
А в том селе раз в год обязательно кто-нибудь находился. Как будто черт ходил по селу и уговаривал мужиков – бросай, чувак, мучиться, бросай, чувак, мучиться.
– Я слышал истории, что жена не дала мужу похмелиться, он пошёл и в знак протеста повесился на берёзе, – неуверенно произнёс Швиндлерман.
– Понимаешь, это очень простое объяснение, мол, напился и удавился. Если бы это работало, все алкоголики в стране давно бы повымирали. Здесь что-то связанное с угрызениями совести, с безысходностью. Я знал некоторых. Достаточно цельные личности, у всех были жены, дети. Правда, у всех у них была общая черта – жена в семье была лидером и главой. А они так, на подхвате, почти рабы. А напился – снова свободный человек.
– Вот это, как раз, обычное дело, – заверил меня Швиндлерман. – Это причина пьянства, но не суицида. Ты что, не хотел бы жить при матриархате?
– Видимо, хотел бы, – осторожно подумал я вслух. – Женщины, если верить анекдотам, по определению лучше и умнее нас в разы. Но если она паровоз в семье, это несчастная женщина.
– Может из-за этого твои мужики и вешались? Из-за неспособности сделать женщину счастливой? – неудачно пошутил Швиндлерман.
– Ну, знаешь?! – возмутился я. – Если бы «Это» работало! Мы бы все уже повесились: пьющие и непьющие, блядуны и онанисты, поэты и циники, умные и глупые, оптимисты и пессимисты. Я же говорю – все дело в местности. Не богоугодное было место и название соответствующее. Я же потом несколько раз бывал там. Кто, из тех, кого я учил, сумел вырваться из села, уже чуть ли не до генералов успели дослужиться. Кто остался, причём не самые глупые, спились и с семьёй как-то не сложилось. А могли бы в институт поступить. Но кому денег не хватило, а кому-то мотивации. Такие парни… пропали.
– Я сразу понял, что ты учитель, – сказал Швиндлерман. – Кому не нравится наша работа, тот не стал бы терпеть пять лет.
– Я когда приехал по распределению в роно, меня сразу спросили: «Вы хотите открепиться?» Я так понял, мне бы дали какую-то справку, и пошёл бы я на все четыре стороны. А я не пошёл.
– А перспективы у тебя были? – поинтересовался Швиндлерман. Например, старый директор уйдёт на пенсию, а ты вместо него.
