Когда-то очень давно я прочитал статью советского академика Смирнова о том, что в любом человеке только две составляющие: инстинкты и социальное воспитание. И в минуту опасности человек будет спасать или спасаться в зависимости от того, что возьмёт вверх. Поэтому чтобы вести себя достойно в любой ситуации в голове должен быть заранее отработан алгоритм действия: бежать или сражаться. И тот факт, что почти всю ночь я убегал, пусть даже во сне, говорил о том, что наяву я поступил бы точно также. И если бы не этот сексуально озабоченный пёс, который только и думал, как ему в сорокаградусный мороз вдуть какой-нибудь сучке, битва с пришельцами была бы нами проиграна. Получается его инстинкты сильнее моего социального воспитания? Даа-аа… Видимо, когда идёт война, инстинкты очень важны.
На улице я почувствовал себя лучше. Рассвет в летний день – это как весна года. Постепенное неотвратимое пробуждение и наступление света с каждым новым лучом. Я снова вспомнил, что это самое лучшее время для молитвы: очередь к Богу коротка – все ещё спят. Но у меня не было просьб к Богу, разве что пожаловаться на пришельцев из Промежуточного Царства, но откуда мне знать, что не он их послал – неисповедимы пути господни. Что буквально означает, что каяться перед нами он не будет. Но на всякий случай маленький привет я все же ему передал: «Да светится имя твоё, и хлеб наш насущный дай нам днесть!», и быстренько зашагал к станции.
Поднимаясь по тропе, я слегка разволновался – не случилось ли чего на вверенном мне объекте в моё отсутствие? Последние метры склона преодолел почти бегом и даже сбил себе дыхание. Но висячий замок, который установил Кукушкин на калитку, ещё во времена строительства дома для Жоры, был в целости и в свежей паутине. Я вежливо прочитал лекцию пауку, чтобы он так больше не делал (пауки ещё те инопланетяне), и вошёл на станцию.
Было угрюмо тихо, но следов инопланетного вторжения я не обнаружил. Полет в один конец явно откладывался на неопределённый срок, и можно было смело звать Кукушкина на чашечку «Командирского». Настроение моё почти достигло отметки 10 баллов по шкале Рихтера. Я даже забыл про свой ночной позор непрерывного убегания. Для полного счастья не хватало только пения птиц.
Я начал заселять дом, который построил для Жоры и его Венеры. Первым делом я перевесил из подземелья в дом постер с женщиной в стрингах, восседающей на новеньких покрышках. Я хорошо помнил ее мистическое поведение и желание обернуться и посмотреть на меня. «Лучше самому контролировать ее голую задницу, – решил я, – чем испуганно ждать, что она там, внизу, что-нибудь придумает. Спустишься как-нибудь в Жорину каморку, а ее нет. Покрышки на месте, а женщина ушла. Вот где ужастик начнётся, с инфарктом миокарда в конце. Нет, уж лучше сначала какое-нибудь венерическое заболевание. Да и, вообще, я ей сразу пообещал, что украду. Правда, пьян я был тогда. Но слово все равно надо держать».
Из подземной лаборатории я собрал пять стульев и понял, что на этом мой уют и закончится. Лестница, спускающаяся прямо с террасы дома к входу в подземелье, была очень удобна. Для привидений и прочих сущностей, поднимающихся из мрака. Но таскать по ней мебель, тем более в одиночку, было немыслимо. Собственно говоря, и мебели то никакой не было. Я претендовал только на стол. Жорину кровать я решил сразу не использовать. А вот холодильник требовал сначала проводов, а уж потом телепортации и элементов волшебства, для его последующего заполнения: палочка (крабовая), нога (куриная), безнадёга (полная). Да и зачем начинающему бомжу холодильник? Но в этом месте я себе врал. Всего за пару предыдущих месяцев я уже понял, что без электричества, хэмингуэйевского свитера как у Саши, книг и тёплой печки я бомжевать отказываюсь. Я люблю, конечно, одиночество, но контролируемое.
Собственно я уже осознал, как здесь оказался. Строя дом для Жоры, я не собирался в нем жить. Но проектировал его под себя – как мне было бы в нем удобно и комфортно. Хуже того, когда началась заварушка с американцами, Иван Макарыч строго настрого запретил его достраивать. А Кукушкин тогда сказал – если сейчас не достроим, потом не дадут. Я раздал все свои деньги в качестве премии работникам, которые тоже знали, что начальник лесхоза запретил, но деньги взяли. И мы достроили.
После этого мы с Иван Макарычем дистанцировались друг от друга. Я, конечно, понял, что он обиделся не на то, что я его ослушался, а на то, что я влез в это со своими деньгами. Это было некрасиво, и я его прекрасно понимаю. А вот он меня? Не знаю. Но оставшись без копейки, я почувствовал себя крайне зависимым. И когда он же предложил мне эту сомнительную работу, я подсознательно сразу согласился. Поэтому ни портфель Светки Зариной, ни юношеские поллюции, и даже номер моего паспорта с пропиской здесь были, конечно, не причем. Жизнь – цепь, а мелочи в ней звенья, последовательность которых изменить уже нельзя.
