Поезд прибыл на конечную станцию в два часа пополудни. Немцы, размахивая винтовками, согнали пленников на платформу, велели строиться. Владислав окидывал взором родную, но странно-незнакомую позабытую землю. Здесь он родился, здесь провел первые годы жизни до поры их переезда в Кременец. Ныне после стольких лет он вновь в Згеже: начался второй круг жизни. Влад посмотрел на хмурые серые небеса и вдруг сверху стали падать первые снежинки: сначала медленно, постепенно ускоряясь. Снег. Молодой человек подставил ладонь, ощущая легкое холодное прикосновение снежинок, что, попадая на его ладонь, тут же превращались в капельки. Любимые, до боли знакомые воспоминания счастливого детства картина за картиной вставали перед его мысленным взором. Тогда много лет назад он вместе с Янкой и Казимежем, будучи детьми, выбегали со смехом к первому снегу, прятались от пристального взора гувернантки в их укромном месте большого сада, а потом тайком уходили за ворота кататься с горки с соседскими детьми. Строгий Станислав наказывал за побег Янку и Казимежа, его же отец не трогал, потому как Влад был еще слишком мал, чтобы принимать решения. Вот как хорошо было, жаль только, что недолго.
Быстрее, собаки! Шевелитесь, животные! - кричали немцы, со злостью толкая пленников к высоким железным воротам возле шлагбаума.
И вновь новый концлагерь, большой, с многочисленными бараками для заключенных. Каждого вновь прибывшего тщательно оглядывали, осматривали вещи - гестапоцы искали евреев, которых сжигали в печах. Владислав боялся, он понимал, что не похож ни на поляка, ни на русского, но и евреем не являлся. А что, если сказать правду? Нет, это крайне рисковано, никто не ручается, что с ним тогда станется. Офицеры взглянули на его картотеку, поинтересовались лишь, кто он по вере. Влад молча показал тельник, висевший у него на груди, и тогда немцы махнули, один проговорил: "Свободен, можешь идти. Следующий".
После осмотра пленников привели в душевую, велев как следует помыться, дабы избавиться от грязи и вшей. То, что назывался душем, не был таким на самом деле. Посередине стояла большая ванная, наполненная водой, на полке лежали старые куски хозяйственного мыла. Чтобы вымыться, нужно было почерпнуть ковшиком воду и вылить на себя. После стольких дней томительного ожидания в грязи и холоде даже эта ванна показалась Владиславу раем. Намылив волосы и тело мылом, он несколько раз вылил на себя горячую воду, с блаженством ощущая каждой клеточкой, как вместе со струей воды стекает грязь.
Когда с водными процедурами было покончено, узников распределили по баракам по несколько человек в каждой комнате. Здесь было не то, что в Альтварпе: у каждого имелась довольно удобная койка с простынями и теплым одеялом. Вечером всем раздали ужин, состоящий из куска хлеба с мармеладом и чаем без сахара. Этого было слишком мало, дабы утолить голод, но уж что есть, то есть. Укладываясь спать, Влад думал про себя, дал слово в душе, что этот концлагерь должен стать для него последним - либо он освободится, либо умрет.
На следующий день, едва забрезжил рассвет, пленников подняли и велели выходить на улицу собирать по округе ветки, а затем складывать там же, где и дрова. Работы самой как таковой и не было, многие собирались группами, общались, коротая время за беседой. Владислав среди толпы приметил человека со знакомым лицом. Высокий, болезненно сутулый, тот оказался еще совсем молодым человеком - не старше двадцати пяти лет, только высокий светлый лоб прорезали две глубокие морщины - не из-за пережитых лет, но горя. Влад пристально вглядывался в знакомое лицо, тот тоже смотрел на него широко раскрытыми немигающими глазами.
Кшиштоф?! - воскликнул Влад, оставив охапку хвороста на земле.
Владислав! - с улыбкой и какой-то неподдельной радостью сказал бывший школьный хулиган.
Они бросились друг к другу, обнялись как старые друзья, словно и не было между ними вражды в далеком детстве. Усевшись в тени клена, бывшие одноклассники рассказали о себе все то,что случилось с ними со времен войны, как долго каждый из них был в плену.
Я один остался, Влад, один на всем свете. Всех моих родных расстреляли поганые немцы, прямо на моих глазах! Я помню до мельчайших подробностей каждый миг их предсмертной агонии, будто трагедия эта произошла буквально вчера. И, просыпаясь каждое утро, я слышу выстрел и их крики, - Кшиштоф поведал о трагедии в своей жизни и пока говорил, слезы навернулись на его глазах.
А как у тебя дела? Тебя взяли из Кременца?
Нет. После присоединения Украины к Союзу наша семья покинула его пределы и с тех пор мы живем в Варшаве - так захотел мой отец. Меня захватили в плен в самой столице, когда я пробирался мимо руин - все, что осталось от города, к знакомому аптекарю,дабы взять лекарство для отца, которого я оставил умирающим от брюшного тифа. С тех пор я путешествую из одного концлагеря в другой и даже не знаю, что сталось с моими родными: живы они или нет.
Их беседу прервал немецкий охранник. Потрясая оружием перед их лицами, он прокричал: