Для Владислава Янина была отдушиной, лучиком света в этом жестоком мире. Она, белокожая, светловолосая, напоминала ему Снежную Королеву из сказки Андерсона, и вот сказка его была рядом: сидели ли они у горячей печи, играя в карты, принимали ли душ, со смехом обливая друг друга водой, целовались ли за бараками или же просто таяли в объятиях друг друга. Молодой человек любовался ее красивым лицом, играл ее длинными прядями, наматывая их на палец, и чувствовал, как счастье - далеко ускользавшее, до сей поры недосягаемое, заполняет его душу. А Янина целовала любовника в губы, щеки, глаза, ласкала его, обвивая руками за шею. Однажды у очага, попивая кофе, красавица спросила:
Влад, не сочти за дерзость, но обличием ты не похож на поляка, ты не из северных народов. У тебя яркие южные черты. Ты правда из Польши?
Я родился и вырос в Польше, но по крови я армянин. Моя бабушка по отцовой линии была армянской дворянкой, чей род восходит к древним царям Армении. Моя вторая бабушка, что принимала меня в миг моего рождения, тоже была армянкой, - он рассказал правду своей сказке, поведал многое о своей большой семье.
Некоторое время молча сидел, каким-то далеким взглядом уставившись на язычки пламени, будто душа его воспарила и улетела в неизведанные дали. Наконец, вернувшись думами на землю, Владислав продолжил:
Когда я смотрю на огонь, мне вспоминается прошлое, когда меня еще не было в мире. Мои любимые цвета - красный и оранжевый, - он обернулся к Янине раскрасневшимся лицом, добавил, - когда моему брату было всего три года от роду, он любил сидеть на коленях матери, всем детским телом своим прижиматься к ее груди, слышать биение ее сердца. И вот однажды покой его был нарушен - такое детское разочарование, тогда живот матери начал расти: там внутри ее чрева было что-то или кто-то - невидимый, сжатый, но уже живой, который не желал делить тепло материнское с кем-то еще, даже с родным братом. Наша матушка с первых толчков моих более не брала Казимежа на руки, не сажала на колени между ее теплыми бедрами. А ему пришлось забыть на время о материнском биении сердца, о том ритме, что так успокаивал его. Музыка сердца матери ныне принадлежала лишь мне одному, и там во чреве ее родительском я видел сквозь ее кожу оранжевое свечение - как вот это пламя в очаге; все то объясняет, почему я люблю огонь, языки его желтого пламени - напоминание о времени, когда я находился в утробе, в полной безопасности. С братом я никогда не ладил, он с первого дня моего рождения ненавидел меня, ибо ревновал к матери.
Янина села рядом с ним, положив голову ему на плечо, и ее волосы вспыхнули огненным светом в отражающем пламени очага. Девушка взяла его руку в свою, тихо промолвила:
Ты прекрасен, мой любимый.
Влад поцеловал ее в горячие губы, в его глазах отражалось пламя. Мыслями он воротился воспоминаниями о побеге, застарелая боль от плена вновь прорезало душу раскаленным мечом.
На следующий день после обеда Владислав отправился в пункт выдачи посылок - нечто вроде почты, только в концлагере. Он поинтересовался у работающей там молодой женщине, может ли он отправить письмо своей знакомой, дабы та, если жива, принесла бы ему еду и теплые вещи? Почтальонша - привлекательная блондинка наполовину немка, наполовину полька, не служила никому, но помогала всем, ответила:
Можете ли назвать имя, фамилию вашей знакомой и причину своего обращения?
Имя Отрчувски, госпожа Ортчувски. Насколько я помню, она всегда жила в Згеже. Ей не меньше сорока лет и у нее есть дочь примерно моего возраста. Если она получит письмо от меня, то, возможно, принесет немного еды.
Хорошо, вот пишите письмо и в конце поставьте подпись.
Женщина забрала документ, сказав, что ответ прибудет не раньше конца недели или в начале следующей, так что стоит набраться терпения и подождать.
Через пять дней Владислав получил извещение и пошел в почтовый пункт. Там, на его счастье, ожидали его прихода мадам Ортчувски с дочерью Ираидой. По национальности они были еврейками, но когда началась война, сменили документы, изменив имена на польские - какие, того молодой человек не знал. Знакомая принесла ему продукты: ветчину, колбасу, хлеб и мед, еще перчатки, махровый свитер и шарф. Влад поблагодарил их великодушно, втроем они проговорили не менее часа. Перед уходом мадам Ортчувски сказала:
Твои родные живы, они покинули Варшаву.
Где они сейчас? - воскликнул он, едва сдерживая подступившую радость от этой вести.
Этого я не знаю. Но ты разыщешь их, не волнуйся.
Дух побега вновь родился в душе Владислава, и если день назад он старался забыть об этом, то теперь он вновь желал свободы как тогда в Альтварпе. Он был счастлив, вновь счастлив! Вечером Влад поделился едой с Джанной и Яниной, он поведал им о своих знакомых, о том, что родные его живы. Радость, которую он питал в тот миг, передалась и женщинам. Впервые за долгое время сытые, в приподнятом настроении они улеглись спать. Янина шепнула ему на ухо в темноте: