Странно, но краски эти были видны лишь в полумраке комнаты, когда была она днем закрыта шторами, ночью же, едва зажигали яркий свет, краски блекли и уже ничем себя не выражали, темнели и прятались. В них был какой-то загадочный состав, буйный и радующий днем и мягкий, успокаивающий ночью, и по цвету потолка, как по часам, можно было свободно следить за течением времени.
А время шло, ускользало, почти не касаясь его своей плотностью, лишь забирало его новый опыт и отпечатывало в себе: сон и пробуждение, еда, игры, плач и снова сон — так с момента его появления на свет оно стало уходить, его время, чтобы когда-нибудь, показав ему всю свою длину, а затем и хвост, уйти навсегда…
Но сейчас ему казалось, что время остановилось в той комнате, которую он познавал: неподвижность вещей вокруг, черная округлая печь в углу, в которую совсем недавно провели газ, и всю прошлую зиму язычок пламени, выглядывающий из изогнутой трубки, как из рожка, так развлекал его; кровать матери, белая, поскрипывающая, едва она ляжет после дневных хлопот: «Слава богу, день, кажется, прошел, только бы он не просыпался, не просился ко мне…»; его люлька, которая, даже если ее выносили, всегда возвращалась на прежнее место и ставилась на войлочные ленты — подстилки, чтобы не сползала на твердый пол и не стучала резко при укачивании; шкаф возле входной двери, грузный, как будто вросший в стену, со скрипящей неприятно дверцей, с потемневшим от времени лаком, но с четырьмя веселыми серыми рогами антилопы — хранительницы рода, — приделанными по углам: на них вешались отцовская шляпа, полотенце или надувной шар, чуть-чуть колышущийся от невидимого сквозняка, да еще пучок засохшей травы бессмертника — вот все, к чему он привык поначалу и что создало для него своей неизменностью и неподвижностью ощущение застывшего навсегда времени.
Единственное, что еще интересовало его в комнате своей недоступностью и загадкой, — музыкальный сундучок, который тоже имел свое всегдашнее место — под кроватью матери.
Открывался сундучок очень редко пятью или шестью поворотами большого ключа, и, начиная с первого поворота, мелодия, едва слышная, набирала силу, но потом вдруг снова ослабевала, и в тот момент, когда раздавалось нечто вроде щелчка, крышка, отделанная серебром, поднималась сама, не полностью…
На видимой части сундучка были вперемешку сложены самые разные предметы — еще одни бабушкины очки, коробка с пряностями, бумага и конфеты, и хотя бумага и конфеты были и на столике в комнате, не спрятанные, до них можно было дотрагиваться, эти, что лежали в сундучке, запретные, привлекали и будоражили воображение. Хотелось скорее освоиться и с сундучком — последней запретной вещью в комнате, чтобы освободиться потом, закончить знакомство с этим замкнутым пространством и устремиться в смежную темную комнату или же во двор, ибо казалось ему, что в привыкании, узнавании есть своя очередность, установленная взрослыми по своему опыту, а пока что-то не познано, как этот сундучок, ему не разрешено насладиться новой свободой.
Но от сундучка его почему-то все время отгоняли, чаще всех его открывала бабушка, реже мать, а Амон и даже отец, и другая его бабушка, и дед, они, кажется, и не брали в руки ключ.
Ему было интересно следить, как же они, взрослые, относятся к этим застывшим на своих местах вещам, о которых они давно знают все. Да никак. Иногда, правда, они трогали их, смахивали тряпкой пыль, но чаще проходили мимо, равнодушные, как будто то волнение, с которым они знакомились раньше с каждой вещью, давно прошло у них и теперь эти вещи привлекали к себе только его, вначале для того, чтобы почувствовал он маленькую свободу, когда разрешили ему узнавать их поближе, а когда он узнавал, эти же вещи становились для него преградой в освоении нового.
Входная дверь и окна — вот что еще как-то вносило разнообразие в его жизнь. Два высоких окна, от пола, покрытого ковром, до самого потолка, к подвесным шарам, они выходили прямо на ту часть двора, что поливали каждый вечер, брат бегал по мокрым плитам, а потом через окно прыгал к нему в комнату раньше, чем бабушка могла остановить его криком. Зимой они закрывались ставнями на ночь, чтобы было теплее в комнате, а по утрам ставни долго не могли сдвинуть — холмики снега, сдуваемые ветром, что силился проникнуть к спящим, прижимали их к окну, и все ждали, пока отец не разбросает снег деревянной лопатой; он слышал, как снег скрипит под ногами отца и как стучит лопата, будто звуки эти рождались вдалеке, не за стеной. Наконец ставни открывались и брат, как завороженный, смотрел на снег, помаргивая от яркого его света, и все рвался во двор…
