И вот под самую середину лета, когда звезды высоки, а небо черно, как дорогой оксамит, когда синие раки выползают на берег, когда разрыв-трава цветет, а плакун-трава слезы льет, умерла красавица Улеба. А перед смертью дала жизнь сыну и дочери. Сын родился хилым, ножки его срослись как рыбий хвост и кожа была сухой, будто у ящера или змея. Ужаснулся Сирт, увидя младенца, и повелел отнести его в лес и бросить там - чтобы не шла дурная слава про княжий род.
А дочь назвали Людомилой, и полюбил ее князь более других своих дочерей. Но никто в Сурьеве не знал, не помнил, как имя привычное “Людомила” сменилось странным, чуждым и коротким, как крик ночной птицы именем - “Ойна”.
И никто не знал, что единоутробный брат юной княжны не кончил жизнь в пасти дикого лесного зверя, а стал Черным змеем, владыкой дальнего каменного чертога, в котором выростила его бабка, ведунья Наяна. И любил Черный змей сестру свою, как не всякий человечий брат родную кровь любит.
Так прошло много лет.
…Влетела старая Наяна в стрельчатое каменное окно, черным вихрем влетела, птицей-филином. Влетела, филиново обличье сбросила, вокруг огляделась, заругалась:
- Спишь, лодырь, пустожор! Спишь и не чуешь, что сестры-то нет!
Открыл Черный змей очи, зеленым огнем, болотным, ведьминским вспыхнули они. Только свился он кольцами, готовясь в окно прянуть, сестру искать, как влетела в окно малая птаха ночная, серый козодой. Влетела и обернулась княжной Ойной.
- Не шуми, не кричи, бабушка, тут я! Только на часочек отлучилась погулять, ночные цветы душистые пособирать.
Смотрит на нее Наяна, верит и не верит. Знает она, что те, кто искал руки Ойны-княжны, мертвы - Урра-хан с Атиля в бою пал, Рахдая удалого разорвали каменные змеи, после того как швырнул его князь Арслан в самые змеиные кольца, да и третий, мальчишка-северянин Свейн тоже, видать, каменным змеям достался - не нашла сегодня Наяна и следов его у белых камней, извивы змеиные слагающих. Все мертвы, кроме одного лишь Арслана-князя. Но и тому конец придет.
Смотрит Наяна на Ойну, все примечает, все до единой ниточки-стежочка, до единого пятнышка родимого, до единого волоска в косе. Смотрит и видит - в косе цвета месяца запутался волос золотой, будто солнце. Видит Наяна, как прилегла утомленная Ойна в змеиные кольца, с братом беседу беседует, силы подкрепляет - пьет из серебряного кубка медвяное питье, мясо печеное с блюда берет, ест жадно. Смеется, да только невесело, через силу.
Ничего не сказала Наяна, вышла из покойца. А Ойна и не заметила того, лежит, тяжкая дума ее чело туманит. Вдруг откуда-то тихий зов раздался, будто эхо-отголос по-человечьи заговорило, отразилось от каменных стен, от мраморных узорчатых зал. Вскочила Ойна - а голос зовет ее по имени, кличет жалобно, затихая, словно последние силы зовущий теряет.
Выбежала Ойна на каменный двор и увидела Свейна: бледен он, едва на ногах стоит, шатается, рану кровавую зажимает, а кровь так и струится между пальцев, капает на камень двора. Света не взвидя, кинулась к нему Ойна - и тут пропал молодой воин, стоит вместо него старая Наяна. Гневом горят ее глаза, словно молнии мечут.
- Троих кобелей отвадили, а на щенка не смотрели. Так вот куда, дрянная девчонка, ты погулять летала! Вся в мать свою, дуру беспутную. Думаешь, если два моих колодязя он минул, так и остальные пройдет?
Выпрямилась Ойна, вперила в старуху светлые глаза свои. Стоит, не шелохнется.
- Все равно с ним судьба моя. Отчего мать мою ты отпустила, а меня отпустить не хочешь?
- Оттого, что не было в твоей матери твоей силы. Могла она разве что воду заговаривать, и сама тихая была, как вода речная… тьфу! А еще того больше ослабела, как княгиней стала, как люд стал к ней за помощью и заступой идти. Оттого-то и Финн, Громовиков прихвостень, уходил ее до смерти.
- А не я ли северянам добрый час указала, чтобы Громовиково святилище разорить? - вскинулась Ойна.
- Молчи! Недосуг мне сейчас, и без твоих выкрутасов дел свыше головы…
Глаза старухи, казалось Ойне, становились все больше, словно заполняли своим светом - и в голове Ойны зашумели волны невидимого ветра, потекли тысячи шепотков. Пала она наземь, сраженная сном. А старуха обернулась снова филином, крючконосым и глазастым, взмыла в черное небо и понеслась за острые скалы.
Выскользнул Черный змей во двор, поднял сестру, в залу отнес. В это время раздался зычный звон рога, влетел в каменные стены, отразился от узорчатых зал, от высоких колонн. Ойна проснулась, заморгала, на брата глянула умоляюще.
- Помни… обещанное помни, братец.
***
Трубит в рог Арслан-князь, вызывает на бой чудище, о котором даже старики внукам рассказывать боятся. То говорят, что паучище это с ногами толще столетних сосен, то говорят, что зверь скорпион как гора огромный, что будто бы не живет он и не умирает, и одно имя его способно заставить холмы дрожать от страха и стряхивать с горбатых спин камни-валуны. Потому зовут его Черный змей, хотя в глаза его будто бы никто и не видел, а те, кто видел, уже никогда ничего на расскажут.
