- Не убивай его, братец. Попугай, устраши, с коня сбей, пылью придорожной и землею накорми на потеху - только живым оставь.
Поднялась змеиная головища, засветились огненные очи.
- Не ты ли говорила, что он тебе не люб, сестрица?
- Говорила, и теперь то же повторю. Только жалко мне его, глупого. Ведь нет его вины в том, что поехал он меня искать.
Черночешуйчатое тулово дрожит под ее головой - братец смеется.
- Ну добро, пусть живет жених твой убогонький. Ты, может, и лягуш хромоногих теперь собирать будешь, жалеть и лечить, как Болотяница?
- Может, и буду.
А может, там, где будет жить она, и лягуш не водится. Закрывает глаза Ойна и видится ей суровый край, где холодное море узкими змеиными языками вгрызается в высокие отвесные скалы, где на скалах растут сосны, а воля людей крепка, как эти скалы. Видится ей стройный змееголовый корабль, на носу которого стоит ее Свейн, ее прекрасный юный воин, и золотые волосы его летят по ветру.
“Лучше нам никогда более не видеться, если ты меня с кем-то другим делить хочешь… Я верю своей удаче”.
Да будет крепка твоя удача, мой воин! Вспомнила Ойна поцелуи и ласки, и жаркую наготу сильного молодого тела. И то, как он, утомленный, спал после любовной их битвы - откинув голову, и губы приоткрылись, как у спящего при матери ребенка. И заря, времякрадка негодная, будто виноватясь перед Ойной за то, что прогнала их блаженную ночь, позолотила волосы Свейна, румянцем нежным зажгла лицо. Вспомнила это Ойна, и жаркий багрянец залил ее щеки, отяжелело дыхание…
***
Берегись, Черный зверь, Черный змей, похититель подлый! Берегись, шепчут губы созвучно конскому скоку; летит Арслан-князь, полон гнева, полон тревоги, терзает его черное пламя ненависти.
Стократ сильнее стало пламя в могучей груди князя ясов после ночи, когда, упав с коня, расшибшись, лежал он под оком месяца. Что ты хотела сказать, матушка-судьба, когда послала ему мальчишку-северянина, поймавшего бросившегося было вскачь коня, перенесшего его, Арслана, на мягкую траву, снявшего окровавленную кольчугу и перевязавшего раны от Рахдаева меча; что хотела ты показать ясскому князю?
- Разве забыл ты - я сказал, что в следующую нашу встречу заберу твою жизнь?
- Не думаю, что сейчас у тебя это получится, храбрый ярл ясов.
- Тогда убей меня.
- Чести мало в убийстве безоружного и раненого. Я должать не привык, долги свои плачу. Ведь не убил ты меня, когда был я ранен отравленною стрелой.
Не убил, едва не крикнул в ответ Арслан, вспомнив свой занесенный кинжал, вспомнив бессильно распростертое на приречной густой мураве тело, - не убил оттого лишь, что ветер налетел, ударил по лицу, словно пощечину отвесил.
- Лежи пока, - говорит северянин, обтирая его лицо смоченной водой тряпицей. - Утром будешь здоров, раны твои неопасны.
Тяжко на душе у Арслана, тяжек сон его. И наутро думы тяжкие его не покинули - о том, что лишь от большого богатства можно быть таким щедрым, о том, что лишь от большой удачи можно этою удачей делиться. О том, что бестрепетно отдал Свейн своего коня навьей твари и продолжает путь пеший, как простой холоп. О том, что не видит Свейн в нем соперника - а отчего не видит, о том Арслан и думать боялся.
- Не след тебе Черного змея искать, - сказал Свейн, когда расставались они. - Не поможет это.
Едва сдержал злорадную улыбку Арслан - показалось ему, проник он в мысли северянина: отвлечь его, Арслана, от верного пути, направить на путь неверный. Однако так открыт был взгляд юноши и так улыбнулся он в ответ на насмешку Арслана, что как холодной водой окатило ясского князя.
День напролет скакал Арслан, пока увидел перед собой ополье - бранное место; взрыта грудь земная, кровью полита, кровью сотен, тысяч дивьих людей, о которых разве только старики теперь когда вспомнят. Стелется туман меж вросших в землю останков и не растет на поле трава, и не гнездится в поле птица, не рыскает зверь. Все тихо, недвижно в мертвом поле, и даже туман стелется незаметно людскому глазу и кажется не колебаемой ни малейшим ветерком завесою; и лишь топ княжьего коня разгоняет туман.
- Зачем тревожишь наш покой? - услышал ясский князь шипение, подобное змеиному. - Зачем топчешь кости тех, кого поверг здесь когда-то злой Громовик и оставил не живыми и не умершими? Ступай своей дорогой!
Гнев ударил в голову Арслана, однако взглянул он на корчившуюся у копыт его коня тварь - и гнев его сменился жалостью. Перебило твари хребет, и пресмыкалась она, не в силах ни жить, ни умереть. Поднял он меч, готовясь окончить страдания дивьего отродья, но услышал шип изнизу:
- Постой, витязь! Не убить меня земным железом, принесет мне смерть лишь железо небесное. Видишь меч возле руки моей?
Меч, что лишь мощному витязю по руке, сам собою светится голубым - как будто пляшут по нему болотные огоньки. Мгновение помедля, поднял Арслан меч, который когтистая лапа, видно, все время своего мученичества тщилась схватить, и одним ударом перерубил шею полуживого дивьего чудища.
