В первый же год после смерти Сталина из газет в основном исчезли упоминания об этом плане. Затем проблема катастрофы с полезащитными полосами была рассмотрена на заседании коллегии МСХ СССР (26), а в июле 1954 года на Всесоюзной конференции по лесоводству вопрос о том, следует ли продолжать сажать лес гнездовым способом, был поставлен на голосование. Лесоводы в присутствии Лысенко единогласно проголосовали против (27).
По официальной оценке заместителя министра лесного хозяйства СССР В. Я. Колданова (28) страна потеряла от этой сталинско-лысенковской аферы около миллиарда рублей! Вряд ли эта цифра сколько-нибудь правильно отражала размер истинных потерь, и сосчитать точно, сколько же средств унесла эта затея — миллиард или десятки миллиардов, сегодня уже некому.
"Скоро ли советский народ увидит плоды преобразования природы?" —
спрашивал в 1949 году в своей статье в "Огоньке" Е. М. Чекменев и отвечал:
"Несомненно скоро. Накопленный нашей наукой и практикой опыт на полях Кубани, Дона, Украины и Поволжья дает полное право это утверждать" (29).
Однако положенная в основу заманчивого проекта лысенковская "наука" не давала никакого права на такие умозаключения и разрушила радужные планы в самом начале их реализации. Оказался нереальным и чисто волюнтаристский расчет Сталина на изменение климата от сети лесных полос. Те государственные и даже межколхозные полосы, которые, в конце концов, выросли (после многократных пересевов), не стали даже слабым препятствием на пути суховеев и не прекратили засух. А убытки, понесенные страной в результате деятельности безумных прожектеров, были невосполнимы. Но они не сказались на судьбе Лысенко и нисколько не образумили горе-новатора. Он и позже (вплоть до 1964 года) публиковал статьи о пользе гнездового посева, переиздавал старые инструкции, вставлял их в очередные издания "Агробиологии", не внося даже минимальных поправок. Всё, по его убеждению, было в них правильно. В 1957 году он объявил еще об одном открытии:
"Есть все основания предполагать, что какие-то вещества, выделяемые листьями и ветвями деревьев одной лесной породы (вида), губительно действуют на деревья некоторых других пород (видов)" (30).
Опять без каких бы то ни было доказательств было заявлено, что отмирающие деревья одного вида срастаются корнями и выполняют фантастическую работу:
"… еще задолго до отмирания перекачивают все свои энергетические пластические вещества в остающиеся деревья, отмирающие… сучья перекачивают энергетические вещества в ствол дерева. Этим и объясняется то, что деревья лиственных пород, усохшие в лесу на корню или усохшие на живом здоровом дереве нижние ветви (сучья) при сжигании, как правило, дают мало тепла. Где же здесь конкуренция или борьба индивидуумов внутри вида у лесных деревьев…?" (31).
Особенно забавно звучало типичное лысенковское — "как правило" (см. также /32/). Дескать, все несовпадения можно спокойно отнести к разряду нетипичных исключений из строгого правила.
В ноябре 1963 года, видимо, потому, что к Лысенко воспылал любовью Н. С. Хрущев, газета "Известия" еще раз попыталась возродить интерес к гнездовым посадкам. Под рубрикой "Поучительные сравнения" была помещена статья и две фотографии, сделанные на лесной полосе "Волгоград-Черкесск", которые показывали, что гнездовой способ Лысенко якобы лучше (33).
На августовской сессии ВАСХНИЛ в 1948 году Лысенко выступил против дарвинизма еще по одному вопросу — происхождения видов. На смену принятым в науке положениям, объяснявшим эволюцию путем постепенного перехода одного вида в другой, он предложил иную "теорию".
"В результате развития нашей советской, мичуринского направления, агробиологической науки по иному встает ряд вопросов дарвинизма. Дарвинизм не только очищается от ошибок, не только поднимается на более высокую ступень, но и в значительной степени, в ряде своих положений, видоизменяется" (34).
Спекулируя на квазифилософском законе перехода количества в качество, он заявил, что открыл революционный путь перехода одного вида в другой, минуя всякие промежуточные стадии. Дарвиновскую теорию происхождения видов он именовал теперь "плоской эволюцией", уверяя, что подтверждением его новой "теории" — "творческого дарвинизма" служит якобы выявленный им и его учениками факт перехода твердой пшеницы в пшеницу мягкую. Никаких данных экспериментального изучения этого фантастического перехода он в докладе не приводил. Лысенко просто заверил слушателей, что
"путем перевоспитания… после двух-трех-четырехлетнего осеннего посева (необходимого для превращения ярового в озимое), дурум [т. е. твердая пшеница — В. С.] превращается в вульгаре [мягкую пшеницу — В. С.], т. е. твердая 28-хромосомная пшеница превращается в различные разновидности мягкой 42-хромосомной пшеницы, причем переходных форм между видами дурум и вульгаре мы при этом не находим. Превращение одного вида в другой происходит скачкообразно" (35).
