В Москве быстро стало известно наше своеволие, оттуда приехала высокая комиссия проверять работу наших биологов. От нас стали требовать ликвидировать Институт цитологии и генетики и создать "мичуринский" институт, ОБЕЩАЯ ПОДДЕРЖКУ ЛЮДЬМИ И ДЕНЬГАМИ. Я довольно бессвязно говорил о единстве науки, о соревновании направлений, о том, что мы все — за советскую науку, но против мистики.
Комиссия уехала ни с чем…" (/158/, выделено мной — В. С.).
Политика грубого нажима и чередования кнута и пряника не дала желаемого результата и на этот раз. Это уже переполнило чашу терпения, и яркий образ Лаврентьева как любимца стал в глазах Хрущева тускнеть.
"… уже через неделю, — вспоминал Лаврентьев, — мне сообщили, что Н. С. Хрущев сильно сердит на меня и склонен менять руководство СО АН СССР" (159).
Положение становилось критическим, Лысенко набрал такую силу, что даже киты науки рисковали своей карьерой, хотя кто бы мог подумать, что Лаврентьеву — недавнему баловню Хрущева, которому всё было дозволено (даже набор директоров в институты вести единолично и все штатные единицы замещать без конкурсов /160/), вдруг из-за козней Лысенко придется худо. И когда холодком пахнуло на самого Лаврентьева, он еще раз показал, каким могучим организатором, тонким политиком и напористым человеком был. История эта столь ярко показывала нравы в "управляемой науке", правда о подобных "житейских" случаях так редко прорывалась на страницы советской прессы, что я приведу длинную выдержку из воспоминаний Лаврентьева15, с легким сердцем описывающего эту совсем не комическую драму.
"Я узнал также, что Хрущев летит в Пекин на праздник 10-летия Китайской Народной Республики, а потом собирается заехать в Новосибирск, где будет проведена перестройка СО АН с ликвидацией "цитологии и генетики" и возможной сменой руководства Отделения.
Надо было во что бы то ни стало перехватить Хрущева до его приезда в Новосибирск. Через московских друзей я был включен в одну из делегаций в Пекин, где рассчитывал встретиться с Хрущевым и убедить его в правильности позиции СО АН.
Торжества в Пекине были грандиозные, но мне было не до них. Ситуация получилась сложная: проникнуть к Хрущеву было невозможно; мою делегацию должны были возить по Китаю еще 10–15 дней; способов индивидуально уехать домой не существовало…
Ценой огромных усилий мне удалось попасть на аэродром к моменту отъезда советской правительственной делегации. Я в толпе пробрался к Хрущеву и на вопрос "А вы чего тут?" ответил: "Никита Сергеевич, возьмите меня с собой". Так я попал в машину Хрущева (ИЛ-18). Самолет шел на Владивосток. Я старался занять Хрущева рассказами из области науки и жизни ученых со времен Ломоносова.
После вылета из Владивостока я спросил Хрущева, что бы он хотел посмотреть в Академгородке. "А Вы что предлагаете?" Я назвал вначале геологию, механику и химию (катализ, сверхчистые металлы). План посещений воспринимался благожелательно, но когда я назвал Институт цитологии и генетики, ситуация резко изменилась. Хрущев начал говорить со страшным раздражением о Дубинине и его сотрудниках, упомянул о попытке дать нам хороших практиков, но что именно я помешал этому. Хрущев прямо сказал, что при такой ситуации он резко уменьшит финансирование и прочее обеспечение Сибирского отделения. Мои попытки возражать только еще больше его раздражали. Он встал, ушел в другой конец салона и начал разбирать бумаги, подписывать постановления. Мы летели над горами Восточной Сибири, внизу проплывали отличные панорамы, а я никак не мог придумать, как выйти из положения. Так тянулись длинные 2–3 часа.
За общим обедом настроение несколько улучшилось. Я сказал, что хоть я в сельском хозяйстве и генетике профан, но что Лысенко — мракобес, я уверен. Я напомнил, как мой сотрудник по Украинской Академии наук Н. М. Сытый с помощью мокрого пороха баснословно дешево проложил каналы для осушения Ирпенской поймы под Киевом и как на комитете по Государственным премиям, куда была представлена работа Сытого, Лысенко заявил, что взрывать нельзя — "земля живая, пугается и перестает рожать"… Обед кончился в непринужденной обстановке.
Визит в Академгородке прошел хорошо, все наши научные направления были одобрены. Институт цитологии и генетики с его кадрами и тематикой был сохранен, но все же было рекомендовано заменить директора. На совещании в узком кругу при участии Н. П. Дубинина директором был назначен Д. К. Беляев, тогда кандидат биологических наук. Дубинин высказал желание вернуться в Москву, где ему была предоставлена возможность работать.
