Два года спустя, когда Хрущев еще раз посетил Академгородок, вопрос об Институте генетики кончился шуткой. Зайдя в сопровождении местного руководства в выставочный зал, он обратился ко мне с вопросом: "А где ваши вейсманисты-морганисты?" Я ответил: "Я же математик, и кто их разберет, который вейсманист, а который морганист"… На это и Хрущев реагировал шуткой: "Был такой случай. По Грузинской дороге шел хохол, его остановили яро спорившие грузин и осетин и потребовали: "Рассуди нас. Что на небе месяц или луна?" Хохол посмотрел на одного — у него за поясом кинжал, на другого — тоже кинжал, подумал и сказал: "Я ж не тутошний"… Общий хохот, дальше все смотрели выставку в хорошем настроении" (163).
Вернувшись в Москву, Дубинин продолжал руководить Лабораторией радиационной генетики (которую он эти два года запасливо за собой сохранял). Число его сотрудников в Москве не уменьшилось, а даже прибавилось. И если кто и потерпел неудачу, так Лысенко. Его главные козни не удались.
Интерес физиков-ядерщиков к генетическим исследованиям возник не на пустом месте. От облучения прежде всего страдали те, кто сам изучал радиоактивные вещества. Мучительная смерть первопроходцев, открывших радиоактивные изотопы, равно как и тех, кто экспериментировал с источниками рентгеновых лучей, а затем начал использовать их в медицине, была платой за неумение и незнание. Физики в двадцатых — тридцатых годах уже знали о печальных последствиях облучения. Врачи радиологи и рентгенологи стали применять простейшие средства радиационной защиты. В конце сороковых годов, когда наступил этап бурного развития ядерной физики, защита от облучения приобрела особую актуальность. В эти годы страшная картина последствий облучения генов вырисовывалась всё отчетливее. Платой за незнание принципов повреждения генов была лучевая болезнь, подкрадывавшаяся незаметно, поражавшая организмы медленно, но приводившая к смерти.
Поняв первые закономерности влияния облучения на хромосомы, генетики вкупе с физиками начали срочно исследовать процессы повреждения генов радиацией. Совместное детище биологов и физиков — радиационная генетика стала развиваться быстрыми темпами. Нашлись и денежные средства, и приборы, и кадры. Арсенал биологов обогатился методами, ранее использовавшимися только физиками. Физики привнесли в биологию важное новое качество — строгость в постановке самых вроде бы незначительных задач, теоретический (математический) анализ проектов будущих опытов и более строгое обдумывание результатов. И все эти работы велись вне стен научных учреждений СССР, только за границей — в США, Англии, Японии, Западной Германии. И все успехи были неприложимы к советским условиям. И известно было, что многое уже секретится, закрывается, скрывается. Работы по защите генов стали приоритетными, важными, государственно значимыми. Вот тогда-то физики в СССР буквально на себе поняли, что такое лысенкоизм, что значит отказ от генетики, что несет с собой нигилизм в вопросах биологии. Поэтому физики и стали той силой, которая помогла возродить генетические исследования в СССР и создать новое направление, вопреки лысенковскому табу.
В Институте атомной энергии в Москве по инициативе И. Е. Тамма, поддержанной И. В. Курчатовым, был организован радиобиологический отдел (РБО). Во главе его встал человек с большими организационными способностями, лауреат Сталинских премий Виктор Юлианович Гаврилов, один из "двигателей" проектов атомной и водородной бомбы, бывший правой рукой И. В. Курчатова. С его умением руководить сразу десятками проблем, хранить в уме густую сеть переплетающихся в узлы задач, подзадач, совсем маленьких задачек он в немыслимо короткий срок запустил махину — огромный отдел с первоклассными лабораториями, самый настоящий большой исследовательский институт, который мог использовать все технические возможности главного научного центра страны по атомной физике. В РБО начали принимать молодых сотрудников-физиков и биологов. На семинары, вначале проводившиеся лично И. В. Курчатовым, приезжали с лекциями Б. Л. Астауров и А. А. Прокофьева-Бельговская, чуть позже раз в неделю под руководством Гаврилова стал собираться общеотдельский семинар, на котором биологи учились мыслить на языке физиков, а последние узнавали факты биологии, без которых буйный порыв мысли физиков, горевших энтузиазмом, грозил улететь в заэмпирейную даль и никогда уже на грешную землю не вернуться. В отдел перешли работать маститые физики — Ю. С. Лазуркин, С. Ю. Лукьянов, Б. В. Рыбаков. Биологов (Р. Б. Хесина, С. Н. Ардашникова16, С. И. Алиханяна и других), химиков (К. С. Михайлова и его сотрудников) консультировали крупнейшие теоретики (и прежде всего Д. А. Франк-Каменецкий17),
