Иногда такой горе-герой разорётся, расплюётся на всех, особенно метит попасть в баб, чем сразу выдаёт себя: лох обыкновенный. Ему и рады бы подать, чтоб заткнулся, но страшно приближаться к такому ненавидящему всех и вся буяну. То ли жалуется, то ли хвалится увечьями, как единственным товаром, который один у него остался на продажу в наступившем торгашеском веке. Иная сердобольная женщина положит недалеко от него какие-то деньги, что-то из еды и одежды и убежит, чтобы не слышать, как он обматюгает её в «благодарность», обзовёт самыми нехорошими словами, какими только можно приложить слабый пол. Иногда такие типы могли затерроризировать целый вагон, останавливаясь у каждого купе и продолжительно оскорбляя и упрекая пассажиров своей якобы «пролитой за них» кровью. И казалось, что их радует не подачка даже, а возможность облаять тех, кто ещё сохранил облик человеческий, едет с работы, пытается выживать, как бы трудно ни было. Дорожная милиция на жалобы измученных пассажиров вяло отнекивалась, что «теперь всяка шваль имеет законное право по поездам шариться и побираться».
Митрофаныч именно так себя вёл. Наличие ожогов объяснял тем, что каких-то очень важных «сражениях сражался» и претерпел муку мученическую: «Я за вас в танке горел, падлы!». На него не обижались – убогий же на всю голову. Когда началась чеченская кампания, Митрофаныч смекнул, что быть ветераном Афганистана стало как-то неактуально, поэтому переключился на новую волну. И вот вчерашний «афганец» запел про то, как он героически сражался где-то под Гудермесом:
– Ради вас же гиб, сволочи! Суки! Ненавижу, поубивал бы всех! А ну, гоните мне бабки за то, что я за вас кровь проливал, паскуды! – орал Митрофаныч уже в конце 94-го года, когда война только-только началась, но он тем не менее успел получить на ней серьёзные увечья, зарасти безобразными шрамами и вернуться назад.
Людям становилось неловко, что человек так изоврался явно не от хорошей жизни, а Митрофаныч пугал их сгоревшей почти до кости голенью и ругал самыми скверными словами. Подавали, что могли, выслушивая до невозможности грязные ругательства и проклятия в свой адрес. Тогда в пригородных поездах появились целые стаи совершенно здоровых мужиков, про каких в грубом народном фольклоре говорят «тебе бы х…м бабкин огород пахать». Они шлялись туда-сюда в военной форме и с видом «мы прямо только что из дворца Амина… то есть из Грозного». Некоторые до того заговаривались, что сообщали, будто они прибыли «прям с Рейхстага». Надрывно орали самодельные песни из цикла «на финско-китайской границе служил очень доблестно я, и если вы до сих пор живы, то в этом заслуга моя», под аккомпанемент расстроенных гитар и с нескрываемой ненавистью глядели на тех, «ради кого они там кровь проливали». Возможно, среди них были и настоящие инвалиды Чечни, но при такой «конкуренции» им было просто не протиснуться, не пробиться. Иногда можно было видеть, как они валтузят друг друга на перроне гитарами и костылями, когда происходили накладки между их «музыкальными группировками». И горько было видеть не нужных теперь власти героев, которая от всего открестилась и словно бы «перевела стрелки» на простой народ: идите у них просите, а если не дадут, то непременно скажите, что совести у них нету и всё такое прочее. Поэтому подтекстом ко всем этим «концертам» в адрес слушателей звучало: как вам не стыдно, сволочи?! Но простые люди привыкли, что они должны и обязаны постоянно испытывать жгучий стыд за всё, что в стране происходит: и за все войны, и за деяния нерадивой и амбициозной власти, и за каждого пьяницу, и за саму жизнь. Решительно за всё должно вам быть стыдно, дорогие товарищи! Ни у одного народа не развит комплекс вины так, как у нашего. А развит он всё той же пропагандой, которая горланит, что если у нас какая война начинается, проводятся репрессии или грядут катастрофические реформы, то исключительно «по пожеланиям трудящихся», хотя их мнения на этот счёт никто даже не спрашивал.
Поговаривали, что криминал со всех этих просителей милостыни собирал очень хороший оброк.
А Митрофаныч дошёл до того, что стал уже ползать на руках по вагонам электричек. Ползёт по проходу между сиденьями прямо по грязному полу и скрипит зубами:
– Меня пытали в плену, но я вас не выдал, а надо было! Мне сам Басаев ноги перебил, сам Дудаев в меня стрелял! Я видел ад, но так и не поверил в Бога! – вкраплял он в речь элементы свирепой поэзии, но тут же скатывался на более привычный для себя мат: – А всё ради вас, паскуды! Кровь свою проливал за ваши сволочные жизни! У-у, ненавижу!
Иногда по полчаса уходило у него на такие номера в одном вагоне, отчего и без того смертельно уставшие после работы пассажиры, которые сами имели полное основание пойти побираться, начинали вздыхать: «Чтоб тебе!.. Уж сказал бы просто, подайте, люди, кто сколько может. И шёл бы себе дальше». Митрофаныч и шёл: доползал до конца вагона, вставал на ноги, и как ни в чём не бывало выходил курить в тамбур. Иногда у него даже видели «Мальборо».
