– Ну, Николаич, сразу чувствуется твоя порода! Ты смотри, что творит! Ручонка ещё маленькая, а уже крепкая, даже не дрожит. Порода, одним словом.
Она видела, что отцу очень приятно слышать такое, и ей нравилось быть этой самой «его породой». Потом они ехали домой, и отец посмеивался в предчувствии того нагоняя, который задаст ему жена. Но та только аккуратно спросила: «Зачем тебе это надо?». А дочь стала заступаться за него, кричать, что он самый лучший, и она – его порода.
Она замечала, что некоторые друзья отца называют его Вожатым, он сам в разговоре с ними употреблял какие-то странные прозвища, Казначей или Дровосек. Когда дочь спросила, он объяснил, что это у взрослых шалопаев такая игра. Ещё ей врезалось в память, как однажды они сидели в подвале своего дома несколько часов, а может быть, и дней. Подвал у них был такой глубокий, что даже её высокий отец не мог там дотянуться до потолка рукой. Звуки сверху туда не проникали, как в бомбоубежище, а ещё там можно было вполне комфортно жить. Она тогда ничего не слышала, а только чувствовала, как тревожится мама за то, что происходит наверху. Она уже уснула, когда туда спустился отец и разрешил им выйти. Запомнила только, как чуть не поскользнулась на катавшихся под ногами всё тех же гильзах, которыми был усеян пол их разбитого дома. Потом они надолго уехали куда-то в Карелию к двоюродной сестре отца, в глухие леса, где местные жители всё лето занимаются тем, что собирают грибы и ягоды, а потом сдают их финнам для их финских ресторанов в обмен на одежду и продукты питания на зиму. Ей там ужасно понравилось: и мрачный лес, и такие же мрачные люди, похожие на колдунов из кельтских сказок, и беспробудно-сонная тихая зима, и яркие ягоды в покрытой седыми росами траве. Она даже не хотела уезжать оттуда, когда к концу года отец приехал и забрал их с собой. За это время на месте их прежнего дома был выстроен новый, где у неё появилась своя большая отдельная комната, и она тогда подумала: именно такие передряги способствуют тому, что жизнь становится лучше.
А через пару лет их дом снова обстреляли, и даже угодили гранатой на веранду. Она запомнила только, как странно вела себя всегда спокойная мать, разбудила всех посреди ночи, кричала отцу, что надо срочно уходить. Кажется, он её даже ударил, чтобы она «прекратила психовать». Она держалась за щёку, когда вбежала в комнату к дочери шатаясь, велела одеться, разбудила старшего сына, младшего взяла на руки и только успела выскочить из детской, как туда выстрелили из огнемёта. Потом ещё. Начался пожар, и отец перетаскал их из огня, заворачивая в мокрые одеяла. Было так жарко, что одеяла за считанные секунды высыхали до хруста, он снова мочил их в пруду. Сам ни одного ожога не получил, словно заговорённый. Делал всё с каким-то весёлым азартом, словно так всю жизнь этим и занимался бы. Они сидели во дворе, и маму трясло, она постоянно пересчитывала детей, забывая, что младший сын, который так и проспал весь пожар, у неё на руках.
– Оля, Володя, где Коленька? – спрашивала она старших, а они её успокаивали:
– Мама, мы все здесь, и Колька. Вот же он дрыхнет в обнимку со своим плюшевым медведем.
А дочери не давала покоя мысль: неужели отец ударил маму. Но она не знала, как об этом спросить. У неё в ушах так и звенел щелчок пощёчины, даже последующая пальба его не заглушила. Почему взрослые не понимают, как это страшно для детей, когда родители дерутся? Почему мужчины не понимают, как женщине страшно, когда у неё на глазах сгорает её дом, что она не может относиться к этому спокойно? Будто у птицы жестокие подростки разоряют гнездо, а она ничего не может с этим поделать, только беспомощно вьётся вокруг и хлопает крыльями. Когда в комнату, где спят её дети, влетают огненные снаряды… Ей было так горько, что она не может выразить эти мысли, подобрать нужные и правильные слова, а отец словно ничего не замечал. Когда мать в пятый раз спросила: «Где Коленька?», он наклонился и рявкнул: «Хватит!». Трёхлетний Коленька проснулся и расплакался от ужаса, где его кроватка, почему семья на улице в пижамах, все перепачканы сажей. И только отец как всегда собран и организован, словно в армии подняли по тревоге. Он сел рядом с женой и взял младшего сына на руки:
– Ну чего разорался, Николай Константинович? Всё самое интересное проспал, – и поцеловал ребёнка в затылок, как печать поставил: – Моё!
– Волков, я вся мокрая, а у меня даже смены белья нет, – стучала зубами жена.
– Почему сразу нету-то? Я твои вещи в сумку сгрёб и в подвал сбросил. Сейчас дом догорит, пойду достану.
– Когда ты успел?
– Когда деньги прятал. Что ж, огню отдавать всё, что нажито честным непосильным трудом? Неужели я допущу, чтоб моя Елена Прекрасная без штанов осталась?
– Ты на меня не сердишься? Я тебя не очень больно… стукнула?
– Ой, так трахнула, аж дом в щепки, дымится вон до сих пор! – усадил он и её себе на колени.
– Костя, перестань… Ты просыпаться не хотел.
– Да ладно, какие пустяки. Плакался служивый, что на войне только по уху съездили.
