— Опять вы за свое! Что значит — планете причинен ущерб? Ну ладно, согласен — сведены леса, опустошены недра, втравлены воды и воздух… Но что до этого планете? Она же не живая, я уже сказал вам!
— Сказали, и я это услышал. Но, может быть, вы знаете, что такое жизнь и где проходят ее границы? Тогда поделитесь знанием с нами, потому что нам это неведомо. Или, может быть, это все-таки находится вне нашей компетенции — хотя бы потому, что не мы сотворили жизнь, но сами были сотворены вместе со всей прочей жизнью?
— Ну, если судить по-житейски…
— Нет! Если речь идет о судьбе Мироздания, какое тут может быть житейское суждение! Оно — для вашей кухни, не более. Итак, что такое жизнь, мы не знаем. Зато знаем другое: до нашего с вами появления в мире он развивался по определенным законам. Потом явились мы. Нам показалось, что на дворе прохладно. Мы решили согреться. И подожгли дом, в котором живем. Дом горит. Сейчас мы еще греем руки. Но он догорит, рассыплется угольками последняя головня. И что тогда?
— Но вы ведь знаете, мы вовремя спохватились! И больше не будем…
— Во-первых, я вовсе не уверен, что не будем! Для нас всегда самое важное — погреть руки сейчас, а завтра — пусть будет, что будет. А во-вторых — вовремя спохватились как раз мы! — Охранитель широким жестом обвел остальных четырех с половиной. — Мы поняли: расселение людей не нужно! Оно вредно! Смертельно опасно! Это процесс, который приведет к гибели мира, потому что разум эгоистичен и недалек!
— Ну, и что по-вашему — заняться истреблением рода людского? Всей жизни вообще? Чтобы мир стал таким, как вот у вас здесь: песок и камни — и ничего более?
— Не надо изображать нас человеконенавистниками. Мы не таковы. Поскольку человек не сам создал себя, можно верить в необходимость его существования. Он нужен как инструмент постижения миром самого себя. Но не более! Он — зеркало. Но в мире, состоящем из одних зеркал, недолго сойти с ума. Представьте себе комнату смеха метагалактических масштабов! Страшновато? Нет, наша позиция такова: что есть — да пребудет. Но — не более! Дадим миру отдохнуть от нашей экспансии! Вместо этого займемся собой. Пусть каждый микрокосм — и вы, и я, каждый! — станет открытым для всех остальных, пусть каждый станет звездой среди прочих светил — и тогда начнем думать о дальнейшем. Сейчас — это просто преступление, и помогать в его осуществлении способен только безумец — или преступник. Вы — не тот и не другой. Зачем же вы помогаете им?
Не знаю, может быть, он ожидал моих возражений; но я промолчал. Не то, чтобы признал его правоту — но что-то в его речах было, в чем следовало разобраться на досуге.
— Капитан Ульдемир! Скажите: вы пойдете с нами?
Я вдруг почувствовал усталость. Мне больше не хотелось ни с кем полемизировать. И тем менее — принимать какие-то решения.
— Вы, однако, не сказали, — ответил я, — чего вы хотите именно сейчас и именно от меня. Ведь не всех же соратников вы вербуете таким способом! Или как раз таким?
Охранитель кивком головы переадресовал мой вопрос одному из тех трех-четырех, что до сих пор лишь слушали, помалкивая в тряпочку. Тот пренебрег вопросом о способах вербовки и сразу схватил быка за рога.
— Вот чего мы хотим, — молвил он негромким и даже приятным голосом. — Фермер и Мастер, как нам — и вам тоже — известно, принимают меры к заселению ближайших шаровых скоплений. Как известно, первая попытка не удалась…
«Теперь можно понять почему», — подумал я, но высказываться по этому поводу не стал, предпочтя слушать дальше.
— …теперь предпринимается вторая. И поэтому вас послали сюда. Не так ли?
— Откуда мне знать, что в голове у начальства, — сказал я, но это положение не нашло поддержки среди присутствующих.
